Немцев собрали и сосчитали: пятнадцать. Шестнадцатый, с последних саней, ушёл лесом, и Стрижов за ним не пошёл, потому что Шатров не пустил. Сейчас было важно уйти самим, и уйти быстро, пока со станции не выслали погоню, и через двадцать минут обоз, развернувшись, уже сворачивал с дороги на лесную просеку.

К вечеру ушли в сосновый бор, на пять километров от дороги. Развели три костра. До станции — семь километров. Пыжов открыл трофейные ящики.

Утром у них было двадцать восемь человек, двое саней и четыре волокуши. Теперь — шестнадцать саней, пятнадцать лошадей. Раненых уложили на солому, укрыли тулупами и брезентом. В обозе нашли муку, крупу, консервы и овёс. Ещё три ящика Пыжов вскрыл лично.

Французский коньяк в бутылках, оплетённых соломой. Норвежские сардины, датское масло. Обоз шёл в штабную столовую. Сегодня там поужинают без них.

— Сардины, — объявил Пыжов, подняв плоскую банку над костром, чтобы все видели. — Норвежские. В масле. Звание…

— Генерал! — крикнул Жора.

— Генерал у нас есть. — Пыжов глянул на него строго. — Генерал у нас шмальцфляйш, и я его с поста не сниму, потому что генерал заслуженный и на морозе проверенный. Сардины — полковник. А ливерная колбаса, которая была полковником, разжалуется в майоры, потому что два полковника нам не прокормить.

— Переворот! — сказал Кулешов из-за костра, и все засмеялись, хотя не все поняли, что именно смешно.

Шатров сидел на санях с кружкой коньяка. Перед ним стояли две бочки. Кулешов прочитал надпись: «Бензин. Для вермахта».

— Товарищ лейтенант, — сказал Стрижов, подсаживаясь к нему с кружкой. — Ну вот скажите. Я понимаю, лошади. Лошади нам нужны. Но бочка? Мы же на бочке не поедем. У нас машин нет. А меня из-за неё чуть не пристрелили.

Вокруг прислушались. Шатров поставил кружку на сани.

— Ты знаешь, сколько отсюда до Германии, Стрижов?

— Далеко, товарищ лейтенант.

— Тысячи полторы километров. Бензин делают в Германии, Румынии, Польше. Сюда — поездом, на станцию, потом на сани и к фронту. — Шатров постучал по бочке. — Двести литров. Для машины, которая возит снаряды батарее. Убитому немцу найдут замену. А эту бочку по морозу будут везти две недели, если довезут. Сегодня две машины её не получат. Вот за это и дрались.

— Так что, сжечь их? — спросил Жаров с надеждой.

— Ни в коем случае. — Шатров улыбнулся. — Бочка, Кирилл, вещь дорогая. Бочку мы кому-нибудь продадим.

Пленный ездовой, которого пригласили к костру вместе с остальными сокольническими мужиками, тихий пожилой дядька с сивой бородой, слушал этот разговор внимательно и в какой-то момент поставил свою кружку в снег и сказал, ни к кому, собственно, не обращаясь:

— Бочек этих на станции полный склад. И мешков. Нас, мужиков, всю неделю гоняют. На станции склад, и со склада на весь фронт возят, отсюда до Вязьмы. Сено, овёс, крупа, патроны. — Он подумал и добавил: — А у склада охрана человек сорок, не больше. Они, немцы, говорят, что русские в лесах замёрзли все.

Шатров перевёл взгляд на мужика, потом в костёр, потом снова на мужика.

— Как вас зовут, отец?

— Лука Ефимыч. Фадеевы мы, из Сокольников.

— Лука Ефимыч, вы сегодня домой?

Дед покачал головой, степенно, без спешки.

— Нам, товарищ командир, домой теперь нельзя. Немец спросит, куда обоз делся. Мы с ребятами уж поговорили. Вы лошадей-то у нас взяли, а лошадь без хозяина, она ж тоже как сирота. Мы при лошадях пока побудем. Если не прогоните.

Из леса донёсся топот. Стрижов встал. У костров замолчали. Много коней, рысью, прямо к поляне.

— К бою! — Шатров вскочил, опрокинул коньяк в снег. Пыжов охнул и схватился за кружку.

Из-за сосен вылетел всадник на вороном. Бурка, кубанка, тёмный чуб. В руке шашка. Он придержал коня, оглядел костры. За ним выехали остальные. Через минуту на краю поляны стояло двадцать всадников.

— Эге, — сказал чубатый, разглядев парашютный шёлк на волокушах, белые маскхалаты и бочку на санях. — Так это ж пехота с зонтиками. А мы-то думали, немцы тут пьют. Хлопцы, отбой. Свои. — Он сунул шашку в ножны и принюхался. — Коньячком пахнет, товарищи парашютисты. Французским. А у вас, случаем, лишнего овса нема? У нас кони третьи сутки на ёлках.

Стрижов стартовал так, что снег из-под лыж ударил в лицо судье, и судья, санинструктор Галкина, сказала ему вслед такое, чего в уставе нет.

Трасса была короткая и нечестная. От костров по целине через поляну, до одинокой сосны на краю болотца, там разворот и обратно по санной колее, которую отряд накатал накануне. Первую половину придумал Стрижов, вторую — Сивоконь, и каждый был уверен, что обманул другого. Сивоконь сидел на вороном, том самом, горячем, и дал Стрижову десять шагов форы, потому что, как он объяснил, «с пехотой иначе неспортивно». Потом тронул, и вороной пошёл по целине широкими прыжками, по брюхо в снегу, раскидывая его грудью.

К сосне пришёл вровень с лыжником.

На развороте Стрижов потерял секунду, зато вороной, развернувшись, провалился в какую-то яму под снегом и потерял три. На колее всё переменилось. Конь пошёл галопом, лыжник — коньковым ходом, который Шатров видел только по телевизору на Олимпиадах и который в сорок втором году, как он смутно помнил, ещё никому не был известен.

Стрижов придумал его сам, прямо сейчас, от злости. Последние сто метров они шли голова к голове. Весь отряд и весь эскадрон стояли вдоль колеи и орали так, что с сосен сыпался иней, а Бэтээр, стоявший у саней, поднял голову, заржал басом и вдруг, без всякого повода, пошёл рысью наперерез, к финишу, где у костра стояла кобыла капитана Буряка. На финиш они пришли втроём: лыжник, вороной и тяжеловоз, который никого не обгонял, но очень хотел познакомиться.

— Ничья, — сказала Шура, отряхивая с шапки снег, брошенный Стрижовым. — Оба дураки. Вспотели на морозе, теперь оба ко мне придёте с воспалением. И этот, — она ткнула пальцем в Бэтээра, — тоже дурак.

— Протестую! — Сивоконь привстал в стременах. — Лыжник срезал на повороте.

— А конь твой на колею вышел раньше разметки. — Стрижов никак не мог отдышаться. — Я видел.

— Судья сказала «ничья» — значит, ничья. — Шатров стоял у костра с кружкой и улыбался. — Коньяк, на который вы спорили, старшина Пыжов забирает в госпиталь. На растирание.

Пыжов забрал с пенька бутылку, выданную под расписку на пари. Десантники и конники засмеялись, потеснились у костра, впуская друг друга.

С вечера сидели порознь. Кавалеристы служили с лета; десантников называли «пехотой с зонтиками». Первым сказал Сивоконь — остальные подхватили.

Шатров в долгу не остался. К утру весь отряд звал эскадрон «лошадиной авиацией», и кавалеристы обижались, но, кажется, не очень. Лошадиная авиация, объяснил им Шатров, тоже летает, только низко и с остановками на овёс.

Капитан Буряк сидел на санях, ел сардины озябшими пальцами. Выслушал Шатрова: склад в семи километрах, охрана — сорок человек. Овёс, сено, патроны, еда.

— Кони у меня третьи сутки на ёлках. Мы с корпусом от Варшавки шли, через шоссе прорывались, овса не видели с двадцатого. Позавчера солому с крыши ели. Сегодня хвою едят. Ещё два дня такой диеты, лейтенант, и эскадрон мой пешком пойдёт, а конь на хвое долго не живёт. Кишки у него не наши. Мне склад нужен.

— И мне нужен. Мне патроны нужны. У меня на человека по полтора диска.

— А у меня на человека по одной шашке, — сказал Буряк. — Шашкой склад не возьмёшь. Пулемёт у меня один, и к нему лент на полчаса. Ну, так что ты предлагаешь, парашютист?

Шатров присел на корточки и стал рисовать на снегу. Станция, пакгаузы, водокачка, дом станционного смотрителя, где жила охрана. Всё это он знал со слов Луки Ефимыча, который неделю возил со станции немецкие обозы и знал там каждый столб. Рисовал он минут десять, и всё это время Буряк смотрел, жевал сардину и молчал, а Сивоконь, подъехавший послушать, в какой-то момент перегнулся с седла, заглянул в схему и присвистнул.