— Сколько танков, Ведерников?

— Не считал. Много. Каждый день по составу. — Ведерников затянулся. — И цистерны каждый день. У немцев, говорят, что-то затевается. Большое.

Шатров сидел на шпалах. «Ганновер». Конец мая, три дивизии против Белова и партизанского края. В июне корпус прорвётся. Не весь.

Внутри кольца останется дорогобужская больница. Хорн знает её адрес.

Танкам нужен бензин, цистернам — рельсы. Линия на Брянск пересекает Угру. Шатров повернулся к Ведерникову.

— Ведерников, — сказал он. — А мост через Угру на этой линии какой?

— Железный. Фермы. Метров семьдесят. — Машинист поднял на него глаза и долго смотрел, и Шатров видел, как у старика в глазах медленно появляется понимание. — Охрана там, товарищ командир. Дзоты с обоих концов. И зенитки.

— Я не спросил про охрану. Я спросил, какой мост.

Ефрем Кузьмич, сидевший рядом с фонарём на коленях, хмыкнул и сказал, что если на мост, то он тоже пойдёт, потому что немецкий путеец на его разъезде перевёл курьерский в тупик, а он, Ефрем Кузьмич, не простил этого до сих пор.

— У нас дома пианино было, — сказал Кулешов, глядя в огонь. — «Красный Октябрь». Мама на нём играла Шопена, а сестра, Лилька, — этюды Черни, и всегда путала в одном месте, в одном и том же такте, двенадцать лет подряд. Я ей говорил: Лилька, это же простая арифметика, там триоли, считай на три. Она говорила: я не арифметикой играю, я пальцами.

До Угры оставалось пять километров. Двенадцать человек грелись над маленьким костром под плащ-палаткой. Четверо суток шли лесами. На трёх лошадях — поклажа, на Бэтээре — шесть мешков тола, сто пятьдесят килограммов.

Шесть мешков сбросили по Лёниной радиограмме: «Мост. Тол. Много. Метель». Один попал в болото. Доставали два дня. Жаров всё это время не уходил с берега.

— А ты? — спросил Стрижов. — Ты-то сам играл?

— Я считал. — Кулешов снял очки и протёр их краем гимнастёрки. — Я, когда мама играла, всегда считал. Сколько нот в такте, сколько тактов в пьесе, какая частота у ля первой октавы. Мама говорила, что я безнадёжен. А папа говорил, что из меня выйдет инженер, и что это даже лучше, потому что инженер может построить пианино, а пианист не может. Папа у нас на заводе работал, на «Динамо», мастером.

— А где он сейчас?

— Под Москвой. В ополчении. С октября писем нет.

Кулешов надел очки. Пыжов подкинул сучок. Лёня открыл рот, закрыл, потянулся к Серафиму.

Лёня постучал ему по колену. Точка, тире, тире. «В». Шатров остальное не разобрал. Кулешов морзянки не знал, но кивнул.

— А у меня дома ничего не было, — сказал Жаров. — Никакого пианино. У меня дома была бабка и коза. Коза была умнее бабки. Бабка однажды пошла в церковь, а коза за ней, и зашла в церковь, и съела у попа епитрахиль. Поп потом бабку отлучил. Не козу, бабку. Коза, говорит, не ведает, что творит.

Засмеялись все, и Жаров, довольный, вынул из кармана коробок спичек, насыпал на ладонь щепотку пороха из разобранного патрона, поджёг, и порох вспыхнул у него на ладони белым шипящим огоньком, и Жаров даже не поморщился, только подул на ладонь, когда погасло.

— Фокус, — объявил он. — Ладонь у меня, товарищи, огнеупорная. Я в детстве в Саратове на спор угли держал. Пять копеек за уголь.

— Кирилл, — сказал Шатров. — Если ты сожжёшь себе руку за сутки до моста, я тебя отдам Шуре. Она из тебя огнеупорного сделает.

Жаров спрятал коробок, но ухмыляться не перестал.

— А мне бы побыстрее, товарищ лейтенант, — произнёс Стрижов, ни к кому особенно не обращаясь. — Я в больнице обещал бочку поставить. Под водосток. Чтоб дождевую собирать. А то сорок вёдер в день с реки — это ж никакой спины не хватит.

— Кому обещал? — спросил Пыжов с интересом.

— Санитарной службе, — ответил Стрижов и отвернулся к огню, и Пыжов переглянулся с Шатровым, и оба промолчали, но Кулешов, не поднимая глаз от своих таблиц, сказал, что у санитарной службы, по его наблюдениям, серые глаза и мужской пиджак, и что для бочки под водосток это исключительно важные характеристики.

Мост — две клёпаные фермы по тридцать пять метров. Каменные устои, средняя опора в воде. С обоих концов дзоты, с юга зенитка. По пролёту ходит часовой с собакой.

Всё это рассказал машинист Ведерников, который водил через этот мост поезда тридцать лет и который шёл теперь с отрядом, потому что, как он объяснил, хотел посмотреть, как его мост будут ломать. Ломать собирались среднюю опору и обе фермы у опоры.

Тол Жаров разложит на опоре, у воды, под фермами, в три заряда, а подрывать будет с берега, по проводу, когда на мост въедет состав. Состав с цистернами, по словам Ведерникова, ходил каждую ночь в третьем часу, сорок цистерн, два паровоза, и шёл медленно, потому что мост был старый и немцы боялись его сами.

— Сорок цистерн. — Пыжов задумчиво глядел в огонь. — Это ж сколько бензину.

— Много, старшина.

— А нельзя его как-нибудь себе? Хоть одну цистерну. Нам бы на броневик.

— Нельзя, старшина. Этот бензин будет гореть.

— Жалко. — Пыжов подкинул в огонь ещё сучок, ольховый. Этот ему было не жалко.

Ведерников сидел на снятом седле. Когда кончили говорить о бензине, назвал год постройки — девятьсот третий. В двадцать шестом меняли настил. Он, ещё помощник машиниста, первым проехал по новому.

Старая «овечка». Начальник дистанции стоял на берегу, крестился. Ведерников называл номера паровозов, фамилии путейцев. Его не перебивали.

— Товарищ лейтенант, — сказал Жаров, когда Ведерников замолчал. — А можно я завтра, как рванёт, скажу «бабах»? Громко?

— Нельзя, Кирилл. Тихо будешь сидеть, пока не уйдём.

— Ну хоть шёпотом.

— Шёпотом можно, Кирилл.

— Шёпотом — это не бабах, — сказал Жаров огорчённо. — Шёпотом — это пшик.

Под мост шли вброд, в полночь, по пояс в воде.

Угра в начале мая была холодная, высокая, мутная после паводка, и течение у опоры сбивало с ног. Шли вшестером: Шатров, Жаров, Стрижов, двое бойцов и Ведерников, который отказался оставаться на берегу. Каждый нёс по мешку тола, привязанному к спине, и мешки, намокнув, стали вдвое тяжелее.

Остальные остались на берегу, с Кулешовым и миномётом, нацеленным на северный дзот, и с Пыжовым у провода. Бэтээр стоял в лесу, за оврагом, и его держал за узду Лёня.

Часовой ходил над ними: двадцать шагов, пауза, обратно. Собака цокала по доскам, звякала цепью. На середине часовой закурил. Огонёк был виден сквозь щель. Собака заскулила, гавкнула вниз.

На мосту щёлкнул фонарик. Свет пошёл по воде к опоре. Стрижов погрузился по подбородок. Шатров следом. Дыхание перехватило. Луч прошёл по камням над головами, соскользнул ниже по течению. Собака гавкнула. Часовой заговорил с ней.

Они стояли под опорой, в воде по грудь, прижавшись к мокрым камням, и не дышали. Собака скулила, часовой постоял и пошёл дальше, к южному концу, и собака пошла за ним, оглядываясь.

Жаров сорок минут крепил заряды. Стоял по грудь в воде, вязал проволоку, укрывал мешки брезентом, выводил провод. Ни слова, ни шутки.

Шатров держал ему мешки, Стрижов — провод, Ведерников — фонарик, прикрыв его ладонью так, что свет падал только на руки Жарова, узкой щелью. Двое бойцов стояли у опоры с автоматами и смотрели вверх, на настил.

— Всё, товарищ лейтенант, — прошептал Жаров. — Готово. Три заряда. Каждый может мост свалить. А три вместе — это ж…

— Бабах?

— Не бабах. Это симфония.

В половине второго выбрались на берег, стуча зубами. Пыжов выдал сухие портянки и последний Пелагеин самогон. Провод шёл по дну к кустам. Жаров сел у подрывной машинки, проверил её.

Шатров лежал рядом в мокрой одежде. Дрожь не проходила. Жаров сидел неподвижно, шевелил губами.

Он считал. На юге свистнул паровоз. Жаров замолчал.

Состав пришёл в два двадцать. Его было слышно издалека: тяжёлый, двойной, с двумя паровозами, пыхтящими в два голоса. Потом показался свет, два фонаря на головном паровозе, и потом весь состав, длинный, чёрный, с цистернами, которые в лунном свете блестели мокрыми боками. Состав шёл осторожно и на мост въезжал нехотя, притормаживая на стыках. Головной паровоз прошёл первую ферму, за ним второй. Цистерны пошли одна за другой. Жаров шептал, отсчитывая секунды.