Отряд, кавалеристы и сотня десантников второй волны стучали кружками по столу. Шпак кричал: «Равнение на генерала!» Кулешов вышел вести концерт. Поднял пустую ладонь перед глазами, будто держал программу.

— Номер первый! — объявил он, поправив очки. — Сержант Стрижов, мастер спорта. Разворот на месте. Без лыж.

— Как без лыж? — крикнул кто-то из кавалеристов.

— А так, — сказал Стрижов, выходя на середину. — Лыжи, товарищи конники, это для слабых. Мастер спорта разворачивается душой.

Стрижов показал лыжный разворот — в валенках, без лыж. Упал. В амбаре захохотали. Сивоконь сплясал кубанский танец с ножом в зубах. Доски грохотали под сапогами. Закончил — секунду молчали, затем зааплодировали.

Жаров предложил фокус со взрывом.

— Нет! — хором сказали Пыжов, Шатров и Шура.

Лёня отстучал ложкой по котелку «Катюшу»: сначала текст морзянкой, потом мелодию. Его попросили повторить.

Гармонь лежала у стены. Когда кавалеристы попросили сыграть, Жора взял её. Подобрал «Синий платочек», одной правой рукой, сбиваясь. Никто не засмеялся. Потом встала Шура.

Шура спела «Землянку». Громко, чуть фальшиво. Шатров слушал. Песня уже появилась? Или только появится? Сивоконь стоял у двери с кубанкой в руках.

— Хорошо поёшь, санинструктор, — сказал он, когда она кончила, и сказал без всякого своего кавалерийского форса, негромко.

— Я, старший сержант, всё хорошо делаю. — Шура села на лавку, взяла кружку и отпила из неё.

Лёня вернулся от рации. Он вышел к ней посреди песни: подошло время связи с бригадой. Постоял у двери, затем подошёл и наклонился к Шатрову.

— Г-г-генерал Левашов. С-сбит. Сегодня. Днём. П-погиб.

Шатров смотрел на банку шмальцфляйша. Лёня ждал. Предупреждение приняли трижды. Обещали передать. Генерал всё равно полетел.

Всё по учебнику. Истребители с того же аэродрома сбили транспортник, теперь Левашова. Шатров провёл пальцем по краю кружки. Предупреждать больше некого. Аэродром остался.

— Товарищ лейтенант? Что людям сказать?

— Иди к столу, Лёня. Поешь. Людям пока не говори. Утром скажем.

Лёня вернулся к столу. Шатров вышел на мороз, посмотрел на север. Тридцать километров, истребительный аэродром. Его самолёты сбивали транспортники, на которых можно вывезти раненых. Стрижов вышел следом, закурил.

— Стрижов, — произнёс Шатров. — Сколько километров ты можешь пройти за ночь на лыжах? Не ты один. Двадцать человек с грузом.

Стрижов затянулся, выпустил дым и подумал.

— Сорок, товарищ лейтенант. Если луна и если лыжня. А если по целине, то тридцать.

— Тридцать хватит, — сказал Шатров и пошёл обратно в амбар, где Жора Шпак, вторично за вечер, взял гармонь Фроловых и теперь пытался подобрать двумя руками «Барыню».

— Это не шоколад, — сказал Шатров, вскрывая ножом круглую жестянку. — Это, товарищи, топливо. Немецкие лётчики его жрут, чтобы не уснуть над Англией. Тут кофеин, кола и ещё какая-то дрянь, от которой сердце стучит, как у зайца.

В красно-белой жестянке лежали два шоколадных круга, разделённых на дольки. Стрижов рассчитывал на праздник. Пыжов держал коробки в особом мешке и выдавать не собирался. Шатров разломил шоколад. Двадцать лыжников получили по четверти круга.

— Сейчас съесть. Больше не брать.

— А если больше? — спросил Жаров, который уже сунул свою четвертушку в рот целиком.

— Если больше, Кирилл, ты будешь бегать по лесу до утра и искать, что бы взорвать. Ты и так этим занимаешься, но с шоколадом будешь делать это громче.

Шоколад горчил, пах жжёным кофе.

— В Ростове такое от поноса продавали, — сказал Шпак.

Кулешов, остававшийся с миномётом в лагере, понюхал свою дольку.

— Концентрация кофеина на грамм?

Шатров не помнил.

В каптёрке Мыколы Тарасовича стояла такая же жестянка, с надписью «Scho-Ka-Kola». В ней держали пуговицы. Старшина говорил: дед отбил ящик под Вязьмой, неделю потом не спал. Шатров убрал нож.

Аэродром лежал в тридцати километрах к северу, на полдороге к Вязьме. Про аэродром рассказал пленный, взятый конниками Буряка под Желаньем, немецкий техник, тощий, в очках, которого Жора два дня звал «ихний профессор».

Техник назвал стоянки истребителей и «юнкерсов», заправщик, казарму, зенитку. Нарисовал маршрут часовых, указал время смены. Рассказал про печки: механики подводят под капоты брезентовые рукава, прогревают моторы. Иначе утром не заведутся.

Печки растапливают с вечера. Механики выходят к самолётам в четыре, а до четырёх спят. Шатрову эта подробность понравилась больше всех остальных. Она означала, что до четырёх утра у каждого самолёта стоит печка с бензином, а у печки не стоит никто.

В сумерки вышли двадцать человек. Автоматы, гранаты, по два диска. Жаров нёс тол. Шпак взял пулемёт, несмотря на уговоры. На первом привале заявил:

— На Богатяновке и не такое носили.

Первые пятнадцать километров шоколад работал так, что Шатров пожалел о своей щедрости.

Шли по лыжне Стрижова, след в след. К пятнадцатому километру никто не отстал. Разговаривали вполголоса, без остановки.

Жаров рассказывал Стрижову, как в детстве взорвал в Саратове общественную уборную карбидом. Стрижов в ответ рассказывал, как на первенстве Москвы обошёл на последнем спуске чемпиона Союза. Жора говорил о Ростове, со всеми и ни с кем.

Шатров шёл вторым. Разговоры слышались с хвоста колонны. На двадцатом километре остановился.

— Тишина.

Замолчали. Жаров ещё несколько раз открывал рот, но Стрижов толкнул его локтем.

К аэродрому вышли в первом часу. Залегли в ельнике. Шатров полчаса осматривал поле в трофейный цейсовский бинокль. Стёкла запотевали, рукав в инее только размазывал влагу.

Под телогрейкой по спине стекал пот. Шатров приподнял ворот, затем снова застегнулся. Мороз под тридцать. Стрижов рядом перечислял самолёты и посты. Поле было выметено ветром, стоянки тянулись вдоль леса.

Истребители в капонирах из снежных валов, каждый накрыт брезентом, из-под которого торчал только хвост с крестом. Шатров насчитал их двенадцать. Дальше, в дальнем конце поля, чернели большие угловатые силуэты транспортных «юнкерсов», шесть штук, в ряд, с опущенными носами. У каждого самолёта, как и обещал техник, стояла низкая железная печка на полозьях, и от печки под брезент тянулся толстый рукав.

Посреди поля, на бугорке, торчали стволы зенитки. У леса светились окна двух длинных бараков. Часовые ходили парами вдоль самолётов, туда и обратно, и Шатров засёк по часам: пара проходила мимо капониров за шесть минут, потом на столько же уходила к «юнкерсам».

План был простой. Жаров с пятью бойцами идёт к «юнкерсам», по толовой шашке в мотор каждому, запалы на двадцать минут. Шатров со Стрижовым и остальными берёт истребители: гранату под брезент, в кабину, в мотор. Жора с пулемётом ложится напротив бараков и не даёт никому выйти, когда начнётся. Уходят все одновременно, по сигналу, и уходят по своей лыжне, быстро, пока немцы тушат.

За десять минут до выхода с востока донёсся новый мотор.

Тихий, высокий треск. У-2. Шатров различил два мотора, затем ещё один. Шли к аэродрому.

— Это что? — спросил Стрижов шёпотом.

— Наши. Бомбить будут.

— Нас, что ли?

— Их. Но нас тоже, если попадёмся.

На аэродроме завыла сирена. В бараках вспыхнул свет, двери распахнулись, и из них начали выбегать люди, человек по пять, по десять, полуодетые, и бежать не к самолётам, а в сторону, к щелям, отрытым в снегу за бараками.

Часовые побежали в щели. Зенитка подняла стволы, трассы ушли в небо. У-2 прошёл над полем. Первая бомба разорвалась у зенитки, вторая — в сугробе, третья попала в крышу барака.

Шатров посмотрел на оставленные капониры.

Немцы сидели в щелях, зенитчики смотрели вверх. До самолётов можно добраться. Только наши бомбы продолжали падать.

— Пошли. Всё как договорились, только быстро. Жаров, запалы на десять минут, не на двадцать. Жора, по баракам не бей, бей по щелям, когда полезут.