— Он говорит, — сказал Кулешов, — что за ним придут. Что его дивизия не оставит командира полка у партизан. Что они придут быстро, пока его не увезли. — Кулешов помолчал. — И ещё он спрашивает, можно ли ему ещё каши.

Пыжов, не говоря ни слова, взял у полковника миску и пошёл к котлу.

У колодца выстроилась очередь. Пыжов раздавал консервы.

Каждой давал по банке, объяснял, что внутри и как есть. Шмальцфляйш оставил: генералов даже на Восьмое марта не раздают.

Давал он советскую тушёнку, майоров, и немецкую ливерную колбасу, разжалованную, но съедобную, и сардины, полковников, которых оставалось мало и которые шли только старухам и беременным. Эрзац-мёд он не давал никому, потому что, по его словам, это было бы оскорблением женского пола. Бабы брали банки, крутили их в руках, нюхали, смеялись, и одна, молодая, рябая, с грудным младенцем на руках, вдруг поцеловала Пыжова в небритую щёку.

Пыжов покраснел. Следующие три банки отдал, глядя в землю. Сбился со счёта, начал с тридцать седьмой.

— Товарищ старшина, — сказал Шатров, подойдя к колодцу, когда очередь кончилась. — Сколько раздал?

— Шестьдесят одну, товарищ лейтенант.

— А сколько осталось?

Пыжов прижал к боку оставшийся ящик.

— Осталось, товарищ лейтенант, столько, сколько надо. Больше не спрашивайте. Праздник же.

Праздник в Гридине устроили для отряда, но бабы об этом, кажется, не догадывались и считали, что праздник для них.

Отряд пришёл из Дорогобужа накануне, в субботу, на шести санях: Шатров решил, что после шоссе людям нужны сутки не в городе, где всё время кто-то бегает с бумагами, а в деревне, где топят печи и никто не бегает.

Пелагея встретила с коромыслом на околице. Поздоровалась со всеми по имени. Спросила про Жору, выслушала, перекрестилась. Потом про Горелова. Шатров рассказал об остальных.

Вечером, в субботу, в её избе опять пекли блины, хотя до следующей Масленицы был целый год. Мука была с дорогобужской мельницы, которую партизаны пустили в ход неделю назад. Масло было уже своё, гридинское, из-под двух коров, которых немцы не нашли в ноябре, потому что Пелагея прятала их в лесу, в заброшенной смолокурне, всю осень.

Последнюю курицу съел унтер. Пелагея сказала: больше не придёт, заводить не для кого. Нюрка и Митька сидели на полатях, смеялись над Кулешовым. У него от блинов запотевали очки. Снял их, показал исчезающую монету. Прятать умел. Находил всегда не там, где обещал.

— Командир, — сказала Пелагея Шатрову, подсев к нему у печки. — А этот ваш кавалерист, чубатый. Он к нашей Шуре всерьёз или так?

— А вам зачем, Пелагея Ивановна?

— Мне ни за чем. Меня бабы спрашивают. У нас на деревне интерес.

Шура сидела у окна с новыми белыми валенками на коленях. Настоящие, катаные, подшитые войлоком. Сивоконь стоял рядом, смотрел на улицу.

Час назад Сивоконь вошёл с ними под мышкой, положил Шуре на колени. Она подняла глаза. Он ждал. Валенки она не вернула. Теперь проводила пальцами по подошвам, снова по белому войлоку.

— Всерьёз, Пелагея Ивановна. С самого знакомства.

— А она что же?

— А она пока думает.

— Долго думает. — Пелагея покачала головой. — Бабий век короткий, а война длинная. Ты ей скажи, командир. Тебя она послушает.

— Меня она не послушает. Меня она лечит.

Пелагея хмыкнула и встала, и Шатров решил, что разговор окончен, но Пелагея, постояв, протянула ему руку.

— Пойдём, командир. Спляшем. Восьмое марта у нас или что?

— Пелагея Ивановна, я не умею.

— А никто не умеет. Кто умел, тот на фронте. Пойдём, говорю, бабы смотрят.

Бабы смотрели. Кулешов отложил монету, взял гармонь Фроловых. Начал «Барыню», сбился, заиграл снова. Пелагея пошла по кругу с платочком. Шатров топтался перед ней в валенках.

Пыжов и Стрижов хохотали. На полатях заливались Нюрка с Митькой. Шура подняла голову от валенок, улыбнулась. Шатров ещё три минуты пытался попасть в такт.

Утром, в воскресенье, Восьмого марта, когда в Гридине ещё спали после блинов, из Дорогобужа прискакал Стрижов, на коне Сивоконя, который он выпросил в эскадроне на одну ночь под честное слово.

— Немцы, товарищ лейтенант, — сказал он, соскакивая у крыльца. — Идут за полковником. Со смоленской дороги. Два батальона пехоты на машинах и на санях, и впереди броневик. Партизаны видели, Лопатин прислал. К ночи будут в Дорогобуже. А самолёт за полковником, говорят, прилетит только ночью, в двенадцать.

Шатров проверил часы. Восемь утра. Самолёт в полночь, немцы могут подойти уже к полудню. Даже если Дедушка задержит их до вечера, Ранцау останется в городе.

— Где они сейчас? — спросил Шатров.

— У Ключей, где развилка. Шли от Смоленска всю ночь. Там у них привал.

У Ключей отряд проходил три недели назад. На столбе немецкие жёлтые указатели. Направо — Дорогобуж, большая дорога. Налево — Ушаково.

Лесная дорога шла через овраг и через четыре километра упиралась в болото. Зимой её держал лёд.

Шатров посмотрел на Жарова.

— Стрижов, — сказал он. — Жаров. Кулешов. Кривцов. Двадцать человек с оружием. Через десять минут у саней.

Праздник в Гридине кончился.

Бабы стояли у колодца с банками в руках и смотрели, как отряд, не доевший блинов, грузится в сани. Пелагея вышла на крыльцо и ничего не спросила. Только перекрестила сани издалека, по одним, по другим, по третьим.

Двенадцать километров лесом прошли за два часа. На немецком привале ещё дымились кухни. Под ёлкой стоял шестиколёсный броневик. До развилки — полтора километра.

Шатров и Жаров подползли к столбу. К двум стрелкам прибили новую: «Dorogobusch 18 km». Жаров вынул клещи, за пять минут снял все таблички. Прибил обратно. Теперь Дорогобуж был налево, Ушаково — направо.

Отползли в лес. Жаров осмотрел клещи, спрятал за пазуху.

— Это ж не бабах, — сказал он. — Это, товарищ лейтенант, как бы бабах, только в голове у немца.

Отряд ушёл по лесной дороге вперёд, к оврагу у речки, и там, где дорога спускалась к мосту, крутыми петлями, между двумя склонами, заросшими ельником, лёг в засаду. Кулешов поставил миномёт за гребнем, по ту сторону оврага, и пристрелялся по мосту одной миной, пока немцы были далеко.

Кривцов лёг над дорогой с противотанковым ружьём. Жаров заминировал мост. Шатров занял склон у дороги. Ждали два часа.

С ели сыпался иней за воротник. Шатров вжал голову в плечи. Полковник в Дорогобуже ждёт самолёта. Шура, наверное, ещё разглядывает валенки. У моста упала шапка снега. Шатров поднял автомат, затем опустил.

Колонна пришла в третьем часу дня.

Впереди шла машина с офицерами. За ней грузовики, сани. Броневик — в хвосте. На подножке головной стоял полицай, махал рукой назад, к развилке. Кричал: дорога не та, на Дорогобуж направо. Офицер слушал, показывал назад, на указатель. Колонна шла дальше.

Головная машина въехала на мост, и Жаров повернул ручку.

Машина загорелась. Задние встали на узкой дороге между склонами. Кулешов бил по грузовикам в середине. Кривцов пробил два, поджёг третий. Пехота прыгала из кузовов в снег по пояс. Со склонов ударили автоматы. Через двадцать минут огонь начал стихать.

Броневик в хвосте дал задний ход, сшиб двое саней и ушёл обратно, к развилке, поливая лес из башенного пулемёта. Кривцов стрелял по нему дважды и оба раза промахнулся, потому что броневик прятался за машинами. Больше Шатров его в тот день не видел.

К вечеру немцы отступили к развилке, затем на смоленскую дорогу. До города не дошли.

В полночь на площадке за Дорогобужем сел двухместный самолёт. Ранцау подвели к нему в собственной шинели и брюках. Полотенце он сохранил. У крыла остановился, нашёл глазами Шатрова.

— Метель, — с трудом сказал полковник по-русски. — Спасибо. За кашу.

Шатров кивнул. Полковника посадили на заднее сиденье, лётчик дал газу, и самолёт, подпрыгнув три раза на кочках, ушёл в чёрное небо, на восток.