В это время к Шатрову подполз Жаров.

— Товарищ лейтенант, а давайте им мешок оставим.

— Какой ещё мешок, Жаров?

— Любой пустой. Мы плиту заберём, а мешок набьём снегом и оставим. Они же за ним вернутся, им же интересно, чего там. А я под мешок два бабаха положу. — Жаров подумал и уточнил: — Один бабах. Два жалко.

Так и сделали.

Кулешов прижал плиту к груди и понёс к саням. Пустой мешок набили снегом, завязали, оставили на прежнем месте. Жаров работал под ним три минуты. Остальные прикрывали. Отходили по одному. Тимка — последним.

Уже у самых саней, когда все были почти в сборе, он оглянулся и увидел, что из опрокинутых немецких саней, которые лошадь затащила на середину болотца, вывалился мешок. Мешок был холщовый, серый, и из прорехи в нём сыпались на снег сухари. Много сухарей, светлых, ржаных, звонких от мороза.

— Сухари! — крикнул Тимка. — Товарищ старшина, там сухари!

— Назад, — сказал Пыжов. — Тимка, назад, дурак, стоять!

Тимка бежал к опрокинутым саням, переваливаясь в больших валенках. Из леса продолжали стрелять. Он добрался до мешка.

Тимка наклонился, начал запихивать сухари в прореху. Хлопнул выстрел. Он осел на мешок, завалился набок. Пыжов вытащил его под огнём, вместе с сухарями. В санях старшина молчал. Никто не спрашивал. Через двадцать минут со стороны болотца донёсся взрыв. Жаров обернулся.

— Бабах.

Радоваться этому никто не стал, и Жаров, сказав своё, отвернулся и до самого Гридина смотрел на лошадиный хвост.

Вечером Пыжов разложил трофеи на столе и лавках. Патроны — в общий запас. Гранаты — по две на человека. Шпаку — диски. Жора поцеловал каждый в холодный бок: у них на Богатяновке так встречали моряков из рейса.

Остатки тола Пыжов убрал под свою лавку. Жаров уставился на него. Старшина выдержал взгляд и взялся за еду. Поднял первую банку. Бойцы с кружками кипятка притихли, раненые повернули головы.

— Шмальцфляйш, — сказал он. — Свиная тушёнка, немецкая. Жир, мясо, соль. Есть можно холодным, на морозе не стынет, в котелке не пригорает. Звание — генерал.

Вокруг захохотали. Пыжов не смутился, поставил банку на почётное место, во главе стола, и поднял вторую, узкую, с жёлтой этикеткой.

— Ливерная колбаса, в банке. Мягкая, мажется, на сухарь самое то. Но сытости в ней, как в поцелуе, раз и нету. Полковник, не выше. — Третья банка, наша, с синей этикеткой, была встречена одобрительным гулом. — Тушёнка советская, говяжья. Честная. Звание — майор. Но с перспективой.

— А это что? — спросил Жора, тыча пальцем в плоскую коробку с немецкой надписью, из которой выглядывало нечто жёлто-коричневое, твёрдое.

Пыжов взял коробку, понюхал, отломил кусочек и долго жевал, двигая челюстью из стороны в сторону.

— Эрзац-мёд, — сказал он. — Из свёклы и из обмана. Звание — рядовой. — Он подумал и уточнил: — Разжалован в рядовые за попытку выдать себя за мёд.

Спор о званиях продолжался ещё полчаса. Жора требовал для ливерной колбасы генерал-майора, ссылаясь на то, что в Ростове такую колбасу ели только на Пасху, и был обвинён Пыжовым в местничестве.

Кулешов пытался ввести в рейтинг калорийность и был назван буржуазным элементом. Стрижов заявил, что лучшая еда на свете — шоколад и что если у немцев есть шоколад, то он, Стрижов, лично добудет его для отряда и потребует звание маршала. Шура, проходя с кружкой горячей воды к раненым, сказала, что если кто-то из них ещё раз сядет на пол в мокрых портянках, она их всех разжалует лично и безо всякого рейтинга.

Шатров сидел у печки, ел шмальцфляйш на ржаном сухаре из того самого мешка и слушал. Этот мешок принёс Пыжов. Сухари из него он выдал всем, по три на брата, а ещё одну горсть, ни на кого не глядя, завязал в отдельную тряпицу и убрал в свой вещмешок, на самое дно. Зачем, он не объяснил, а Шатров не спросил. Про Тимку за ужином не говорили, но Тимкину кружку Пелагея так и оставила стоять на краю стола, и никто её оттуда не взял.

Кулешов сидел в углу на полу, на расстеленной шинели, и собирал миномёт. Он собирал его, наверное, уже в пятый раз, потому что ничего другого делать не мог и не хотел. Он протёр ствол изнутри паклей, подогнал к плите, приладил двуногу, поднял прицел к глазам, поставил, снял, протёр ещё раз.

Кулешов поправлял очки большим пальцем, оставлял на стёклах чёрные отпечатки. Миномёт собирал точно, без суеты. Потом поднялся, запутался в шинели, ударился головой о полати. На мехмате его звали Серафимом Шестикрылым: вечно задевал дверные косяки. В батарее звали по имени-отчеству. Кулешов с первого выстрела клал мину, куда обещал.

Рядом с миномётом стоял ящик мин.

Двадцать семь штук. Кулешов пересчитывал их каждые полчаса.

— Серафим, — сказал Шатров, подсев к нему. — Сколько надо, чтобы поставить его на огневую и открыть огонь?

— Четыре минуты, — сказал Кулешов, не поднимая головы. — Если плита на твёрдом. Здесь снег, плита будет садиться. Надо подложить брёвна или утоптать до льда. Тогда шесть минут, товарищ лейтенант. И пристрелочных нужно две. Минимум. На двадцать семь мин это много.

— А если пристреляться заранее? По ориентирам, пока тихо?

Кулешов поднял голову.

— Тогда ноль пристрелочных. — Кулешов снял очки и забыл их надеть. — Тогда сразу на поражение. Я могу рассчитать данные на все подходы к деревне по карте Пелагеи Ивановны, если вы мне дадите нормальный рубеж и человека с рулеткой. Или с верёвкой. Верёвку я разобью на метры.

— Верёвки у нас метров триста. Стропы. Бери сколько надо.

Дверь хлопнула, и в избу, окутанный паром, вошёл Стрижов. Он ходил на лыжах по следам с тремя бойцами и вернулся затемно, с инеем на усах и молчаливый. Он прошёл через избу к печке, стянул рукавицы, долго грел руки над плитой и только потом сказал, негромко, чтобы слышал один Шатров:

— Они всё читают, товарищ лейтенант. Я ходил по нашим следам, от гари и от оврага. Немцы там были после нас, на трёх санях. Мешок Бабаха взорвали, двое у них там остались, зато все наши следы они прошли. До самой деревни. Они теперь знают, сколько нас, и что с нами миномёт, и что сани у нас одни с лошадью, а вторые с мелкими. — Он помолчал и добавил: — На станции сегодня машины. Я видел фары. Штук пять.

Шатров посмотрел в окно. Там, за стеклом, в густой синей темноте, лежал склон бугра, по которому они въезжали в Гридино, пологий, ровный, открытый на восемьсот метров, до самого леса. Хорошее поле, чтобы наступать. Скверное, чтобы обороняться, если нечем.

— Серафим, — сказал он, не оборачиваясь. — Сколько времени тебе надо на расчёты?

— К утру, — ответил Кулешов из угла.

— Хорошо. Пыжов, сколько в деревне вёдер?

Лёня Вишняков раскачал колокол гридинской церкви с третьей попытки. Тот молчал с тридцать седьмого года.

Язык примёрз к бронзе. Лёня повис на верёвке, дёрнул. Сверху стукнуло, посыпался снег. Дёрнул ещё — язык отошёл, но до края не достал. На третий раз колокол ударил. С берёз взлетели вороны. Бабы у колодца перекрестились.

Лёня высунулся из проёма, улыбнулся Шатрову.

— Т-т-товарищ л-лейтенант! П-п-п…

— Работает, вижу. Теперь давай, как договорились. Третий ориентир.

Лёня исчез в проёме, и колокол ударил три раза, чисто, с ровными промежутками. У миномёта, который стоял за Пелагеиным двором на утоптанной до льда площадке, Кулешов поднял голову, сверился с записями на обоях и сказал: «Три, берёза с развилкой, прицел такой-то».

Колокол ударил пять раз.

— Пять, копна у ручья, — сказал Кулешов.

Шатров стоял между колокольней и миномётом, проверял, слышат ли друг друга. Телефона не было. В найденной рации замёрзло питание. Лёня второй день носил батареи за пазухой, пока без толку.

С колокольни не докричишься. Лёня ещё и заикался: «огонь» выговаривал секунд пять. Зато морзянку выстукивал без запинки. С колоколом справился тоже.

Кулешов за ночь разбил весь склон на двенадцать ориентиров, промерил до каждого расстояние стропами, разбитыми на метры, и рассчитал данные. Номер ориентира — число ударов. Один удар после паузы — огонь. Два после паузы — перенос на пятьдесят вперёд. Остальное Кулешов обещал держать в голове.