Вторая мина легла за рампой, между путями, у цистерн. Перелёт, и на рампе закричали, а прожектор повернулся, пошарил по полю, по насыпи, и Шатров вжался в землю, и луч прошёл над ним, не останавливаясь.

— Перелёт пятьдесят. Вилка. Серафим, делим пополам.

Третья мина упала прямо на рампу, между двумя танками, и один из солдат с фонарём, бежавший рядом, исчез.

Через десять секунд разорвалась четвёртая. За ней пятая, шестая. Люди разбежались. Танк на сходнях встал поперёк, перекосился. Остальные остановились за ним.

Седьмая и восьмая легли у цистерн. Девятая пробила одну. Из пробоины ударила жидкость, вспыхнула. Горящий бензин пошёл под платформы. Через минуту огонь добрался до рампы. Ближний прожектор лопнул, дальний погас.

— Цистерны, — сказал Шатров в трубку, и голос у него почему-то сел. — Серафим, ещё по цистернам.

А потом в трубке замолчали. Власов крутил ручку, кричал в трубку «лес, лес», потом повернулся к Шатрову с белым лицом.

— Провод, товарищ лейтенант. Перебило.

Из-за депо били миномёты по опушке. Провод могло перебить там. Кулешов больше не слышал наблюдателя.

— Я пойду, — сказал Лёня. Сказал чисто, без единой запинки, и Шатров, который привык к его заиканию, не сразу понял, что это сказал Лёня. — Я знаю, г-где он идёт. Я его сам к-клал.

— Я с ним, — сказал Власов.

Лёня и Власов ушли по проводу. Над лесом рвались мины. Оттуда продолжал хлопать наш миномёт.

Тринадцатая попала во вторую цистерну. Шестнадцатая — в третью. Кулешов работал по последним поправкам.

Через двадцать минут Власов привёл Лёню. Щека разорвана, гимнастёрка в крови, но улыбается. Провод срастили в двух местах. В трубке спросили:

— Куда дальше?

Дальше было уже некуда. Рампа горела, горели цистерны, все шесть, горели платформы с танками, которые не успели снять, и в огне с глухим треском рвались танковые снаряды в боеукладках. Танки, снятые раньше и стоявшие в поле, немцы отгоняли от огня, куда попало, в темноту, и один из них, отъезжая, сполз в кювет и там застрял. Шатров насчитал пожаров одиннадцать.

— Всё, — сказал он в трубку. — Серафим, снимайся. Уходим.

— Товарищ лейтенант, — сказал Стрижов, лёжа рядом и глядя на пожар. — А ведь это он один. Кулешов. Один, из леса, не видя. Одиннадцать пожаров.

— Не один, Стрижов. С Лёней и с Власовым.

— Ну, это да. — Стрижов помолчал, потом добавил неожиданно серьёзно: — А я его всё Профессором дразнил. Думал, очкарик.

— Он и есть очкарик. Одно другому не мешает.

Поминки по Жарову были через три дня, в Дорогобуже, и Пыжов на этот раз встал за столом сам, не дожидаясь, пока разговор станет громче.

Пыжов поставил на стол жаровскую колбасу. Из мешка достал вторую, помятую. Поставил рядом.

— Жорина, — сказал Пыжов, тронув мятую. — И Кирилла.

Жаров называл ливерную «паштетом для бедных». После гибели Жоры ел, когда давали, молча. Пыжов убрал обе банки к Тимкиным сухарям и пуговице Вадика.

Кулешов поднял кружку.

— Двести килограммов минимум. А Кирилл обошёлся ста двадцатью пятью. Если бы учился, мог бы мосты строить. Он знал, что в них держит.

Выпили за Жарова. Лёня, у которого вся левая сторона лица была замотана бинтом, пить не мог и держал кружку у здоровой щеки. Шура сидела рядом с ним и время от времени поправляла ему бинт, и Лёня терпел, и не заикался, потому что молчал. Стрижов вспомнил, как Жаров на Масленицу изображал медведя и рычал так, что Бэтээр шарахнулся, и все опять засмеялись, и Пыжов сказал, что Бэтээр его с тех пор побаивался и обходил стороной, и что на Угре, когда Жарова на него положили, Бэтээр стоял смирно, как никогда, будто наконец понял, что Жаров не медведь.

А на следующий день Кулешов попал в засаду, из которой не мог выбраться до вечера.

Засаду устроили девки. Санитарки из эшелона, человек пятнадцать, во главе с Тоней Рыбаковой и Маней Лыковой, которые пришли в комендатуру за бинтами и нашли там Кулешова за столом, над таблицами.

Девчонки обступили стол. Потребовали объяснить, как попал в невидимую цистерну. Кулешов покраснел, протёр очки. Начал с Ньютона и сопротивления воздуха.

Нарисовал на бумаге параболу, и девки слушали, открыв рты. Маня Лыкова спросила, зачем мине летать по кривой, если можно по прямой, и Кулешов ответил, что по прямой летает только свет, и то не всегда, если верить Эйнштейну. Маня спросила, кто такой Эйнштейн. Кулешов сказал, что немец, но хороший, и девки засмеялись. Тоня Рыбакова, стоявшая у окна, спросила, сможет ли он попасть из миномёта в окно комендатуры отсюда, если встать на другой стороне площади.

— Смогу. Но не буду. Тут стёкла.

— А если бы не было стёкол?

— Тогда бы попал.

— А в форточку, Серафим Петрович?

Кулешов подумал, посчитал на пальцах и сказал, что в форточку тоже попал бы, но только с третьего раза, потому что форточка маленькая и рассеивание, и девки опять засмеялись, и смеялись долго, а Кулешов сидел красный и не понимал, что смешного.

Стрижов, заглянувший в дверь, увидел Тоню у окна, Кулешова в кольце девок, и ушёл, так и не войдя. Шатров потом слышал, как Стрижов спрашивал у Пыжова, где можно достать учебник по баллистике.

Шатров пошёл в больницу. Восемьдесят два раненых, сорок лежачих. Аркадий Львович показал палаты. Лекарства кончались, бинты стирали в третий раз. Подвод и лошадей для вывоза в городе не было.

— Придут.

— Когда, по-вашему?

— В конце месяца. Может, раньше.

Аркадий Львович протёр пенсне, надел. Откуда сведения, не спросил.

— А перед тем, как придут, — сказал Шатров, выйдя с Шурой на крыльцо больницы, — будет ещё одно. Придут свои. В нашей форме. С нашими документами. Много, человек триста. Скажут, что из-за линии фронта, с пополнением, к Белову. И пойдут к Белову в штаб.

Шура посмотрела на него с тем самым выражением, с каким смотрела в Гридине, когда он запретил тереть снегом.

— Откуда вы знаете, товарищ лейтенант?

— Знаю, Шура. Немецкая поговорка: кто знает, тот молчит. А кто молчит долго, тот потом всё равно говорит.

— Это не поговорка, — сказала Шура. — Это вы сейчас придумали.

— Я её сейчас придумал, а немцы через сто лет скажут, что это ихняя. — Шатров помолчал. — Шура, мне нужна ваша помощь. Мне нужно, чтобы вы посмотрели на этих своих. Близко. Как вы на нас смотрите в бане.

Шура посмотрела на него, усмехнулась.

— Посмотрю.

Лёня стучал по спинке больничной койки костяшкой пальца, и Митька, сидевший на соседней койке, повторял за ним, морща лоб, по спинке своей.

— Т-точка, — говорил Лёня. — Т-тире. Это «А». Ну-ка.

Митька повторял. Нюрка выбивала быстрее и смотрела на брата сверху вниз. Лёня лежал с разорванной щекой.

Аркадий Львович перешивал щёку дважды. Лёня от скуки учил морзянке всех, кто подходил. Дети жили в Шуриной каморке и приходили первыми.

— Б-буква «Б», — сказал Лёня. — Т-тире, точка, точка, точка.

Митька застучал и сбился, Нюрка застучала и не сбилась, и Лёня глянул на неё, и Шатров, стоявший в дверях, увидел, как Лёня улыбнулся здоровой половиной лица.

— А теперь с-слово, — сказал Лёня. — Я стучу, вы г-говорите.

Он постучал коротко, быстро, чисто, без единой запинки, как всегда, когда стучал, а не говорил. Нюрка шевелила губами, считая, а Митька смотрел на сестру.

— «Мама», — сказала Нюрка.

— П-правильно, Нюра.

Нюрка улыбнулась, потом перестала улыбаться и отвернулась к окну, и Лёня, поняв, сказал, что сейчас простучит другое слово, смешное, и простучал «Бэтээр», и Митька засмеялся, потому что Бэтээра знал и любил, и катался на нём по двору комендатуры, когда отряд стоял в городе.

Нюрка засмеялась. Через десять минут все восемь раненых стучали по спинкам коек, выкрикивали буквы. Врач заглянул.

— Не больница, телеграф.

Выгонять никого не стал.

Из открытых окон тянуло черёмухой. Шатров задержался у двери, затем вышел в коридор.