Шатрову Пелагея повязала платок, дала хлебную лопату и юбку.

— Масленица с лопатой только в Гридине бывает. У нас всё не как у людей.

Шура посмотрела на командира, засмеялась, села на лавку. Шатров впервые слышал её смех.

— Товарищ лейтенант, — сказала она, вытирая слёзы. — Вы ж баба как баба. Только бритая плохо.

— Это немецкая мода. У них все бабы бритые. Называется «гламур».

В воскресенье в Кузьминское приехали в девятом часу, на двух санях, с гармонью и с визгом.

Визжала, правда, одна Пелагея, но за четверых. Горелов наяривал на гармони «Барыню», Жаров в санях рычал, коза блеяла голосом Стрижова, и в тёмном селе, где полицейская управа светилась всеми окнами, эту музыку было слышно за версту. У крыльца управы стоял часовой, пьяный. Он узнал Пелагею, заорал «тётка Пелагея приехала!», и из дверей высыпали полицаи, человек пять, тоже пьяные, в распахнутых шинелях, с кружками. Ряженых встретили хохотом и повели в дом.

Внутри было жарко, накурено, пахло самогоном, луком и мокрыми овчинами. За длинным столом сидело человек пятнадцать, и во главе стола сидел Ерохин, толстый, красный, в немецком кителе поверх вышитой рубахи. Рядом с ним сидел человек, которого Шатров не ждал. Немец. Не офицер, унтер. Белый маскировочный балахон был сброшен на спинку стула. На немце серо-зелёная куртка непривычного покроя, мешковатая, с широкими карманами на груди, какой Шатров у немецкой пехоты не видел.

Перед немцем стояла полная кружка. Он не улыбался, разглядывал ряженых. Шатров узнал куртку: такую носили немецкие парашютисты. Такие были на фотографии с Крита.

Горелов играл, Пелагея ставила бутыли. Шатров приплясывал с лопатой, продвигался вдоль стены к лестнице. Немец опустил руку под стол, к автомату на коленях. Смотрел на ноги. У всех ряженых — одинаковые серые валенки, чёрные подошвы прошиты в два ряда. В Кузьминском таких не катали.

Шатров ударил немца ребром лопаты в лицо. Немец опрокинулся со стулом, автомат загремел по полу. Шпак сорвал юбку и тулуп, вскинул ППШ. Стрижов и Жаров открыли огонь от двери. Полицаи бросились под стол, к окнам. Один побежал к винтовкам в углу — очередь сбила его. Ерохин сидел с блином в руке и открытым ртом. Стрижов выстрелил ему в грудь.

Немец поднялся с разбитым лицом и бросился к окну. У него на пути стоял Кулешов. Деревянный клюв закрывал очки. Немец врезался в него; оба вылетели в снег вместе с рамой. Шатров выскочил на крыльцо. Кулешов барахтался под окном, срывал клюв. Из темноты донёсся быстрый скрип шагов. Немец ушёл.

— Упустил, — сказал Кулешов, поднимаясь. Клюв у него болтался на одной верёвочке, очки чудом уцелели. — Товарищ лейтенант, простите. Я не видел ничего.

— Ты его в окно вынес, Серафим. Для журавля это подвиг.

Троих вывели из подвала через десять минут. Федот Кривцов был избит, но стоял на ногах и первым делом спросил, взяли ли валенки. Двое других были плохи, их несли. Пыжов, увидев Кривцова, подошёл к нему, постоял, потом обнял его так, что Кривцов охнул, и отпустил, и сказал, не глядя:

— Валенки, Федот, я сам куплю. Больше никого не пошлю.

Обратно ехали молча. Пелагея вела передние сани. У околицы их ждал бородатый человек на лыжах, в драном полушубке, с немецким автоматом. Поднял руку, оглядел ряженых. На платке Шатрова задержал взгляд.

— Кто тут у вас десантом командует? Мне лейтенант Метелин нужен.

— Ну, я Метелин.

Бородатый оглядел его с платка до валенок, помолчал и, решив, видимо, ни о чём не спрашивать, заговорил:

— От Дедушки я. Дедушка велел передать: волость ваша теперь без полиции, дорога на Дорогобуж открыта. Утром мы город берём. Два отряда, наш и «Ураган». Немцев там двести человек, в комендатуре засели крепко. Дедушка просит: у вас, говорят, миномёт есть и люди, которые с неба. Приходите. Город будет наш, и больница в нём, и печки на всех.

Шатров стянул платок, отдал Пелагее. В Гридине по избам лежали девять его раненых. А в Дорогобуже была больница.

Кулешов поставил миномёт за углом собора. Снег доходил ему до колен. Первая мина разорвалась в мешках у входа в комендатуру. Стреляли немецкими, захваченными на станции.

Город брали с рассвета. Партизаны Дедушки перешли Днепр по льду и ударили с востока. На окраинах затрещали винтовки. Через полчаса немцы побежали: одни на смоленскую дорогу, другие к центру.

Комендатура стояла на горе, у собора. Двухэтажный кирпичный райисполком: мешки в окнах первого этажа, два пулемёта по углам, проволока перед крыльцом. Внутри собралось около шестидесяти немцев. Шатров вывел отряд с юга, по оврагу, и остановил за собором. До комендатуры сто метров открытой площади. Оба пулемёта держали её под огнём.

За собором виднелся Днепр — метров сорок шириной, санная дорога поперёк льда. У берегов чернели полыньи. За рекой дымились трубы слобод.

Далеко ниже по течению Днепр разливался на километр. Осенью сорок третьего там выбросят другие бригады — вразброс, прямо на немецкие дивизии. Ярцев разбирал ту операцию вполголоса. В аудитории тогда не шептались.

До сорок третьего ещё дожить надо. Шатров вернулся к биноклю.

— Серафим, окна. Угловые. Сколько мин?

— Мин теперь сколько хотите, товарищ лейтенант, — говорил Кулешов, не отрываясь от прицела. — Но это кирпич. Миной я в окно попаду, но не с каждого раза. Стены полметра, их миной не взять. И крыша железная, мина может отскочить.

— Отскочит, значит, поскачет по крыше. Немцам внутри будет весело.

Шпак лёг у каменной ограды и бил по угловым окнам короткими. Горелов подавал диски.

— Алик, ещё коробку.

Горелов подхватил её, чуть не выронил. После Сеньки Жора впервые назвал его по имени.

Из-за дома напротив выскочили десять партизан. С винтовками, с криком «ура». Пулемёты ударили накрест. Пятеро остались на площади, остальные отскочили за дом. Шатров стиснул бинокль.

На лыжах подбежал Ефим Лопатин, бородач от Дедушки. Присел за оградой, перевёл дыхание.

— В подвале у них наши. Городские. Человек сорок, и бабы есть, и старики. Позавчера забрали, за партизан. Если начнём дом жечь или миной долбить, их первых и завалит.

— Ну вот, Серафим, — сказал Шатров. — По дому не бьём. Только по окнам, и только в верхний этаж.

Кулешов глянул на него поверх очков и ничего не сказал, только поменял прицел.

Шатров осмотрел соседние здания. Справа к комендатуре примыкал деревянный дом с мезонином. Окна выбиты, внутри пусто. Слева, через проезд, — каменный лабаз. У дома и комендатуры общая крыша. На втором этаже можно пробить стену. В Грозном так обходили простреливаемые улицы.

— Жаров. Тол у тебя есть?

— Немецкий, — сказал Жаров с достоинством. — Жёлтенький. Пыжов выдал, со станции. Шесть шашек. Под расписку.

— Бери Стрижова, бери четверых. Идёте в тот деревянный дом с мезонином, по оврагу, с тыла, чтобы вас не видели. На втором этаже там есть стена, общая с комендатурой. Делаешь в ней дыру. Не на улицу, Кирилл. В соседа. Понял?

Жаров кивнул и уже затягивал лямки вещмешка.

Жаров пробил стену. В проёме торчали кирпичи, красная пыль забила коридор. Стрижов пригнулся и пролез первым. Шатров — за ним.

На втором этаже пахло табаком, горелой бумагой и порохом. Немцы у окон стреляли по площади и собору. К коридору сидели спиной.

Шатров и Стрижов бросили по гранате в ближайшие двери. В угловой комнате пулемётчик обернулся, но подняться не успел. Грохнуло. Пулемёт замолчал.

Шатров встал сбоку от следующей двери, пнул её и бросил гранату. Переждал разрыв, вошёл с очередью. Стрижов проверил соседнюю комнату. У третьей двери он уже тоже не вставал в проём.

На лестнице ударили снизу. Оба залегли на площадке. Жаров подполз следом.

— Может, в полу дыру?

— В полу не надо, — сказал Шатров. — Под нами люди.

Первый этаж сдался сам.