— Пешком, капитан. Без коней. С шашками.

Буряк долго смотрел на него, потом на коня, которому скармливал последний сухарь.

— Пехотой меня ещё никто не делал, — ответил он наконец. — Ладно, лейтенант. Один раз можно. — Он встал, отряхнул ладонь. — Но если мне коня, пока я пешком воюю, кто уведёт, я тебя, парашютиста, сам шашкой.

Конники спешились, ушли к берегу. Через полчаса в лесу закричали, затрещали редкие выстрелы. На рассвете Буряк привёл восемь пленных. Одиннадцать своих не вернулись, рука капитана перевязана.

— Больше пехотой не пойду. Никогда.

С восьми начала артиллерия. Рвали окопы, лес, брод. Шатров пересчитал людей: сорок один. Девять мин, двенадцать дисков. До полудня четыре часа.

В десять к нему приполз Лёня, с рацией на спине, и сказал, заикаясь, что штаб группы передаёт: Дорогобуж оставлен. Немцы вошли в город с севера час назад. Партизаны Дедушки отходят на юг, в леса.

— К-корпус окружён, — сказал Лёня. — Т-так передали. П-полностью. Кольцо.

— Колонна где? Лопатин выходил на связь?

— В-выходил. Час назад. Д-до острова восемь вёрст.

Восемь вёрст. Часы показывали десять ноль пять.

— Держим до двенадцати, — сказал он. — Передай всем.

В половине одиннадцатого немцы снова вошли в брод. Дошли до середины. Кулешов выпустил последние девять мин. Цепь откатилась.

Стрижов с пятёркой держал болото справа. Пыжов занял пулемёт у воды в центре. Стрелял короткими, ругался при каждой очереди. Жориными словами.

Около одиннадцати Шатров добрался до правого фланга. Стрижов с пятёркой сидел на сухом бугре. Били одиночными по кочкам. Немцы вязли в трясине, вытаскивали друг друга, наконец залегли в осоке.

Стрижов вытер грязь со рта, оскалил зубы.

— Товарищ лейтенант, — произнёс он, увидев Шатрова. — Вот если бы тут снег был, я бы их на лыжах. А так, по торфу, какой из меня мастер спорта. Одно название.

— Держи бугор, мастер. До двенадцати.

— До двенадцати удержу. А после двенадцати пусть сами. Мне ещё на острове санитарной службе воду носить, я обещал.

В одиннадцать двадцать орудие снова вышло из-за ив. Власов выстрелил, попал. С другого берега ответил пулемёт. Никита упал на ружьё.

До него двадцать метров. Орудие дымилось, Власов не шевелился. Пулемёт бил по окопу до самого отхода.

В двенадцать Лёня передал: колонна на острове, вся: все подводы, все носилки, все раненые.

— Отходим, — сказал Шатров. — По одному. Через лес. К болоту.

Уходили по одному. Шатров пополз последним к Власову. Вытащил из-под него ружьё. Лёня помогал. Пулемёт на том берегу молчал.

Шатров не задержался, потащил ружьё к лесу.

На опушке он оглянулся. Над Дорогобужем шёл чёрный дым. Восемь километров, не разглядеть, что горит. Больницу успели освободить.

— Товарищ лейтенант, — произнёс Стрижов, догнав его на опушке. — Идёмте. Там Шура ждёт. Она велела передать, что если вы опоздаете, она вам голову оторвёт.

— Передай ей, что голову я принесу сам.

Стрижов засмеялся, и Шатров засмеялся тоже, коротко. Они пошли в лес, на юг, к болоту, к Лосиному острову, где лежали восемьдесят два раненых, сорок из них лежачие, и где Шура ждала, чтобы оторвать ему голову.

Шли долго, по лесу, потом по гати, потом по колено в воде, по чёрной торфяной жиже, в которой нога уходила вниз, не находя дна, и проводник Лопатина шёл первым, прощупывая путь шестом. Пыжов шёл за Шатровым и нёс на плече ружьё Власова, которое никому не отдал, как не отдал когда-то ружьё Кривцова, и молчал всю дорогу. Лёня нёс рацию. Кулешов нёс плиту миномёта и на вопрос Стрижова, зачем ему плита без мин, ответил, что мины найдутся, а плиту второй раз не найдёшь.

— Это, товарищ старший сержант, не конь, — произнёс Пыжов, стоя в овраге между Бэтээром и кавалеристом с ножом. — Это бронетранспортёр. Он у нас в штате отряда. Числится по боевой технике. Резать боевую технику запрещено приказом.

Коренастый кавалерист смотрел на автомат за спиной Пыжова. Не спал трое суток, не ел двое. Нож из руки не выпускал.

За ним стояли трое с котелками. У одного — горсть соли. Пришли готовыми.

— Каким ещё приказом?

— Моим. Старшины второй роты восьмой воздушно-десантной бригады. Приказ номер один. Бэтээра не резать.

— А мы жрать что будем, старшина? Приказ твой?

Пыжов вывел из-за спины автомат.

— Это, товарищ старший сержант, уже не ко мне вопрос. Это к генералу Белову. Или к немцу. Немец, говорят, хорошо кормит, если к нему с поднятыми руками. А ко мне с ножом не надо. У меня от ножей нервное.

Кавалерист посмотрел на Бэтээра, затем на автомат. Сплюнул, убрал нож за голенище. Трое с котелками пошли за ним.

— Товарищ старшина, — сказал Шатров, спускаясь в овраг, когда кавалеристы ушли. — Это какой по счёту?

— Пятый, товарищ лейтенант. За два дня. — Пыжов опустил автомат. — Вчера двое были из нашей бригады, так тем я банку дал, последнюю тушёнку, лишь бы отстали. А эти, конники, они же коней понимают. Они его прямо глазами режут, как увидят. Он же у нас самый толстый во всём котле.

У Бэтээра проступили рёбра. Щётки над копытами слиплись, шея похудела.

Другие кони ели кору и прошлогоднюю траву. Корпус голодал. Самолёты больше не садились: площадки в кольце, немцы били по кострам.

В корпусе резали коней, каждый день, по десятку, по два десятка. Варили мясо в котелках без соли, и кавалеристы, которые пять месяцев назад пошли в прорыв на этих конях, теперь ели их и плакали.

— Бэтээра не отдам. Хоть меня режьте.

— Никто его не отдаст, старшина. Он нам нужен.

— Нужен. Он нам нужнее, чем им. Им он на обед, а нам на всю дорогу. — Он погладил Бэтээра по шее, по проступившим позвонкам, и Бэтээр ткнулся ему мордой в плечо. — Армию убивает не бой, а пустой бак, вы сами говорили. А Бэтээр у нас и есть бак. На нём миномёт, на нём рация, на нём трое раненых, когда устают. Съесть его — это всё равно что бензин выпить.

Отряд вышел с Лосиного острова девятого июня, когда из штаба группы пришёл приказ: всем частям собираться к месту прорыва, на юго-восток, к лесам за Варшавским шоссе, откуда корпус будет рвать кольцо навстречу десятой армии.

Уходило их тридцать восемь. Двадцать четыре бойца, способных держать оружие, и четырнадцать раненых, которые могли идти. Сорок лежачих остались на острове с Шурой, с Аркадием Львовичем и с девками из эшелона, потому что нести их через кольцо было не на чем и некому, и потому что на острове, как говорил Лопатин, немец не достанет.

Шатров сказал Шуре: дойдёт до места прорыва и вернётся. Она кивнула.

— Знаю.

Стрижов прощался с Тоней Рыбаковой на гати, у самого края острова, и прощался так, что Шатров, проходивший мимо, прибавил шагу. Стрижов что-то говорил, быстро, много, про какую-то бочку. Тоня слушала, не перебивала.

Когда он замолчал, она сказала, что бочку она поставит сама, а он пусть лучше ногу бережёт, потому что без ноги какой из него мастер спорта. Стрижов сказал, что без ноги он будет мастером спорта по прыжкам на одной ноге. Тоня засмеялась, и это был первый раз, когда Шатров слышал, как она смеётся.

Шли девять дней, по кольцу, которое немцы сжимали каждый день, по лесам, по болотам, в обход деревень, где стояли немецкие гарнизоны, и через деревни, где гарнизонов не было, одни печные трубы да обгорелые срубы.

Ночами обходили гарнизоны. Днём над лесом висели двухвостые разведчики. На третий день кончились сухари, на пятый соль. На седьмой Пыжов достал из-под спичек три кусочка сахара. Отдал раненым. Сам жевал молодую берёзовую кору, отворачивался, сплёвывал.

— Серафим, — сказал Лёня на привале, не заикаясь, потому что говорил шёпотом, а шёпотом он почему-то не заикался. — Сколько человеку надо, чтобы жить? Ну, по науке.

— Две с половиной тысячи калорий в сутки, — сказал Кулешов, лёжа на спине и глядя в небо. — При нагрузке три тысячи. Мы сейчас получаем, по моим оценкам, двести. Берёзовая кора даёт почти ноль, но создаёт у желудка иллюзию работы.