Лодки шли на дым. Пешие шли на дым.

— Видит он нас? — спросила Шура. Она стояла за спиной у Шатрова, вытирая руки тряпкой.

— Он видит дым. Дым над Гнилым. А здесь дыма нет.

— А если он не дурак?

— Он не дурак. Поэтому он пошлёт людей и туда, и сюда. Но сначала туда.

Кулешов сидел в окопе на северном краю гривы, у трёх кривых сосен, и ждал. Миномёт стоял рядом, уже наведённый. Тридцать одна мина лежала в ящиках под лапником. Он не трогал их и не смотрел на них, он смотрел на плёс.

Лодки вышли на середину.

— Серафим.

— Ещё рано, товарищ лейтенант. Пусть дойдут до коряги.

Посреди плёса торчала из воды чёрная коряга, похожая на поднятую руку. Кулешов промерил до неё расстояние ещё вчера, по звуку: Лёня стучал там камнем о камень, а Кулешов считал. Тысяча сто семьдесят метров. Плюс-минус десять.

Первая лодка поравнялась с корягой.

— Сейчас.

Мина ушла с глухим хлопком. Шатров считал секунды. На двадцать первой у коряги встал белый столб воды, выше человеческого роста.

Недолёт. Метров двадцать.

Кулешов подкрутил винт и опустил вторую мину в ствол, не дожидаясь, пока опадёт вода. Вторая легла между лодками. Третья — в лодку.

Она перевернулась. Люди забарахтались в воде, хватались за борта соседних лодок, и соседние лодки кренились и черпали воду. Немцы стреляли в сторону острова, наугад, пули шлёпали по воде, не долетая.

— Четвёртую, — сказал Кулешов сам себе и опустил четвёртую.

Пешие тем временем шли по мху к Гнилому острову. Ерофеев вёл их быстро, уверенно, и Шатров в бинокль видел, как полицаи, растянувшись цепью, перепрыгивают с кочки на кочку.

Потом за спинами пеших упала мина. Кулешов перенёс огонь.

Мина упала далеко, метрах в ста, в мох, и разорвалась глухо, разбросав грязь. Вреда она никому не причинила. Но цепь шарахнулась вправо.

— Туда нельзя, — произнес Прохор тихо, будто они могли его услышать. — Туда нельзя, дурни.

Первый полицай провалился почти сразу. Ушёл по пояс, по грудь. Двое кинулись к нему с жердями, и один из них провалился тоже. Цепь остановилась. Кто-то закричал, высоко и тонко, и крик этот был слышен на острове, через полторы версты.

Ерофеев стоял на кочке и махал руками. Потом повернулся и побежал обратно, к Заболотью, один, по своей тропе. За ним побежали остальные. Двоих, которые ушли в окно, никто не вытащил.

Кулешов выпустил ещё две мины по лодкам и снял руку со ствола.

— Семь, товарищ лейтенант. Осталось двадцать четыре. Больше не надо. Они уходят.

Он был прав. Лодки уходили. Их осталось четыре. Одна шла тяжело, низко, и с неё вычерпывали воду касками.

Над Гнилым островом всё ещё стоял дым. Немецкие пулемёты с берега били по нему длинными очередями, до самого полудня, хотя там никого не было и стрелять было не в кого.

Вечером Пыжов разливал в немецком котле уху. Её сварили из рыбы, которую выкинуло миной на мелководье у коряги. Лёня и Прохор вытаскивали её в сумерках шестом с сеткой. Рыбы набралось почти полведра: щуки, окуни, два линя.

— Это, товарищ лейтенант, — произнес Пыжов. — Первая рыба, которую нам немцы наловили своими руками. А главное — нашими минами.

— Немецкими.

— Тем более.

Раненые ели лёжа, с ложек, которые им подносили санитарки. Аркадий Львович ел стоя, у своего шалаша, аккуратно вынимая кости и складывая их на лист лопуха.

— Если так будет каждый день, лейтенант, я протяну до осени.

— Каждый день не будет, Аркадий Львович.

— Знаю, — доктор вынул ещё одну кость. — Я и до вас знал, что не будет. Но приятно было услышать.

Ночью собаки взяли след.

Шатров услышал их в третьем часу: лай шёл не с севера, а с северо-востока, от вырубки, где начиналась гать. Лай был азартный, с подвыванием. Так лают, когда след свежий.

Прохор вскочил первым.

— Это мой след, — произнес он. — Я на вырубку семнадцать ночей ходил. Натоптал, как к тёще.

— Гать они найдут?

— Найдут. Если собаки по ней пойдут.

— Значит, надо, чтобы она кончилась раньше, чем они дойдут.

Прохор понял сразу. На третьем повороте гать шла через самое глубокое место, через чёрную воду без дна, по брёвнам, которые Лопатинские мужики клали в два наката ещё зимой. Если снять верхние брёвна и сдвинуть нижние, гать останется, но пройти по ней будет нельзя.

— Это часа на два работы, лейтенант. Втроём.

— Бери Лёню и Бурцева.

— Бурцев с костылём.

— Бурцев будет держать фонарь и смотреть, а вы с Лёней будете таскать.

Они ушли. Шатров поставил Кулешова с миномётом на северо-восточном краю и сам пересчитал оставшиеся мины. Двадцать четыре. Если немцы пойдут по гати, гать они пройдут до третьего поворота часа за полтора.

Лёня с Бурцевым вернулись на рассвете, мокрые, по шею в грязи.

Прохора с ними не было.

— Мы сняли, — сказал Лёня. Он говорил шёпотом, и шёпотом не заикался. — Все верхние. Нижние сдвинули. Прохор пошёл последним. Проверить, что ничего не осталось. И тут собаки. И фонарь с того края.

— Он что?

— Он пошёл им навстречу, товарищ лейтенант. По оставшимся брёвнам. Сказал: «Пусть думают, что дорога туда». Он их увёл влево, к старой вешке, где окно. Мы слышали, как стреляли. Долго стреляли. Потом перестали.

Бурцев сидел на земле, держа костыль на коленях.

— Я ему фонарь светил, — сказал Бурцев. — Он оглянулся один раз. И рукой махнул: уходите.

Утром немцы вышли на гать.

Шатров видел их с края острова: цепочка серых фигур на фоне осоки. Шли медленно, щупали дорогу. Две собаки бежали впереди на длинных поводках.

У третьего поворота цепочка встала. Дальше брёвен не было. Чёрная вода, мох, кочки, а за ними, в трёхстах метрах, сухая грива острова.

Кулешов выпустил три мины. Две легли в воду рядом с гатью, одна — на нее саму. Немцы залегли на брёвнах, кто-то сорвался в воду и полез обратно. Собаки визжали.

Потом немцы ушли, назад, к вырубке. Без собак: одну убило, другую, раненую, тащили на руках.

— Двадцать одна, — сказал Кулешов.

На старой вешке у окна, влево от гати, висела на ветке рыжая шапка. Издалека её было видно хорошо. Ближе никто не подходил.

Хорн смотрел на остров с берега у Заболотья. Бинокль держал правой рукой, левая висела на косынке.

Над Гнилым островом уже не дымило. Над Лосиным дымило немного, из одного места, видимо, кухня. Кухня, которую он сам подарил им, вместе с минами, у ручья под горловиной. Повар потом показал ему записку. Кесслер перевёл. Хорн смеялся впервые за неделю.

— Потери? — спросил он, не опуская бинокля.

— Шестеро утонули с лодкой, герр гауптман. Четверо убиты миной. Двое полицаев в болоте. Вчера у гати трое раненых, одна собака. Проводник партизан убит.

— Сколько у них мин?

— Повар говорит, было двадцать в ящиках. Плюс свои.

— Он стреляет экономно. Значит, считает. Значит, осталось меньше, чем ему хочется. — Хорн опустил бинокль. — Гать он разобрал. Ерофеев к окнам больше не пойдёт. На лодках по плёсу — под миномётом. Кесслер, этот остров нельзя взять.

— Значит, уходим?

— Нет. Значит, мы его не берём, — Хорн убрал бинокль. — Посты по всему краю, через каждые пятьсот метров. Ночью ракеты. Ни один человек не выходит с острова и не входит на остров.

— Сколько ждать, герр гауптман?

— У них сорок раненых и ни одной деревни. Подождём, — Хорн посмотрел на небо, светлое, без облаков, и на осоку, которая на солнце уже начинала желтеть по краям. — И потом, скоро июль. В июле болото сохнет. А то, что сохнет, хорошо горит.

Овёс кончился на четвёртый день, галеты на пятый, маргарин на шестой. На седьмой Пыжов вышел к костру с тетрадью и полчаса сидел над ней молча.