— Пишете, старшина? — спросил Кулешов.

— Перевожу личный состав на подножный корм. С присвоением званий.

— Это как?

Пыжов перевернул тетрадь к нему.

— Щавель — рядовой. Его много, и толку с него мало, но в строю стоит. Крапива — ефрейтор, потому что жжётся, а ефрейтор всегда жжётся. Рогоз, корень, — сержант. Сытный, но достать трудно, лезть в воду по пояс, — Пыжов подумал. — Лягушка — французский генерал. Говорят, французы их едят. Сам не пробовал. Не знаю, за что их там генералами держат.

— А земляника?

— Земляника — детям. Ей звания не положено. Земляника вне строя.

Земляника на гриве действительно пошла, мелкая, на солнечном склоне у южного края. Нюрка с Митькой собирали её с утра в берестяной кузовок, который им сплёл Лука, и приносили Шуре, а она раздавала тяжёлым, по ягоде, как лекарство.

Лягушек Пыжов наловил к вечеру два котелка.

Он ловил их сам, в старице на восточном краю гривы, где вода стояла тёплая и зелёная. Сидел на кочке без сапог, с засученными штанами, и бил лягушек веткой, точно и без злости. Санитарки смотрели издали и морщились. Подойти никто не решался.

Потом Пыжов вымыл их, ободрал, нанизал задние лапки на прутья и обжарил над углями.

— Ну, — сказал он, протягивая первый прут Шатрову. — Генеральское.

Шатров съел. Лапки были как курица, только мельче и с привкусом тины.

— Ну как, товарищ лейтенант?

— Генерал, старшина. Только французский. Небоевой.

— Я так и думал, — Пыжов снял с углей второй прут. — Шура! Возьмёшь тяжёлым?

Шура подошла, взяла прут, понюхала, откусила.

— Возьму, — сказала она. — Только не говори им, что это. Скажи, что курица.

— А если спросят, откуда курица на болоте?

— Скажи, немцы подарили. Им теперь всё немцы дарят.

Немцы стояли по берегу. Ночью над осокой взлетали ракеты, белые, медленные, и висели, и гасли, и тут же с другого поста взлетала следующая. По плёсу днём не выйти: стоило лодке Прохора, единственной на острове, отойти от камыша, с берега начинал бить пулемёт.

Лука Ефимыч наплёл из ивняка вершей, четыре штуки, и ставил их ночью в протоках на южной стороне, куда пулемёты не доставали. В верши шла мелочь, ерши, плотва с палец. На семьдесят с лишним человек это было всё равно что ничего. Но это было что-то.

На острове было семьдесят четыре человека. Тридцать восемь лежачих. Доктор. Шура и девятнадцать санитарок, десять старых и девять вернувшихся. Лука. Нюрка и Митька. Бурцев и ещё семеро ходячих, которых оставили, потому что ходили они плохо. Шатров, Пыжов, Кулешов, Лёня. Бэтээр, Гнедко и Ласточка, которым приходилось хуже всех, потому что на гриве росла одна осока, а осоку они ели плохо.

— Лошадей надо кормить, — сказал Лука. — Или резать.

— Резать не будем, Лука Ефимыч.

— Я знаю, что не будем. Я говорю, что надо. А там решай.

На восьмой день умер Гусев.

Он был старшиной в стрелковом полку корпуса, раненый в ногу ещё в мае, и нога у него с тех пор не заживала. Аркадий Львович дважды чистил рану. Отрезать было нечем: пилу он оставил в Дорогобуже, когда грузили подводы, и простить себе этого не мог.

Гусев умер ночью, тихо, никого не позвав. Утром санитарка принесла ему воды и не смогла напоить.

К вечеру умер второй, рядовой Ткачук, мальчишка из второй волны, с осколком в животе. Он умирал долго и звал маму. Шура сидела с ним до конца и держала его за руку, и ничего не говорила, а когда он перестал звать, встала, вытерла руки о гимнастёрку и пошла к следующему.

Их похоронили на сухом бугре у южного края, рядом с двумя, которые умерли, пока Шатрова не было. Четыре холмика. Лука вырезал из берёзы четыре креста, хотя Гусев был партийный.

— Ему уже всё равно, — сказал Лука. — А мне так спокойнее.

После похорон Пыжов сел у шалаша, развязал мешок и долго в нём копался.

— Что ищете, старшина?

— Для Прохора, — Пыжов вынул банку ливерной, посмотрел, положил обратно. — Банки за ним нет, товарищ лейтенант. Он не наш был. Я его не знал, что он любил.

— Он махорку любил, — произнес Лука, сидевший рядом. — Всё у меня из-за уха таскал.

Пыжов подумал. Потом снял с себя кисет, в котором оставались три последние самокрутки, свёрнутые ещё на горловине. Положил кисет в мешок. Завязал.

— Это ваши последние, — сказал Шатров.

— Это теперь его, — Пыжов закинул мешок за спину. — Я бросаю, товарищ лейтенант. Давно хотел. Шура говорит, вредно.

Лёня подсел к Шатрову вечером, когда стемнело и на берегу снова пошли ракеты. Рацию он держал на коленях, бережно, как Нюрка свой кузовок.

— Т-товарищ лейтенант. Б-батарея садится.

— Сколько осталось?

— Один с-сеанс. Может, д-два, если к-коротко, — Лёня помолчал. — Я с-сегодня Москву поймал. Сводку.

— Что говорят?

— С-севастополь, — Лёня смотрел в темноту. — Наши ост-тавили Севастополь. Б-было двести пятьдесят дней.

Шатров кивнул. Он знал. Знал даже число: третье июля, ночь на четвёртое, последние катера, тысячи людей на мысе Херсонес, которых не вывезли. Знал и молчал.

— Т-товарищ лейтенант. Вы знали?

— Почему ты спрашиваешь?

— Вы не уд-дивились.

— Лёня, — Шатров повернулся к нему. — Я не удивляюсь с января. Ни разу. Ты заметил?

— З-заметил.

— Это не потому, что я знаю. Это потому, что я старый. Мне сорок девять лет, Лёня. В душе.

Лёня посмотрел на него, на двадцатиоднолетнее лицо лейтенанта Метелина, лопоухое, курносое, обгоревшее на солнце. И засмеялся, коротко, впервые за неделю.

— Н-немецкая поговорка?

— Немецкая. Означает: не задавай командиру вопросов на голодный желудок.

Шура нашла Шатрова позже, у трёх сосен, где он сидел один и смотрел на ракеты.

Она села рядом. Долго молчала. От неё пахло дымом, карболкой и болотной водой.

— Вы обещали мне сказать, — сказала она наконец. — Игнат. Вы с ним говорили. Я видела. Перед горловиной, у костра.

— Говорил.

— Что он сказал?

Шатров вспомнил: ночь у ручья, мясо серого буряковского коня, Сивоконь с палкой в углях.

— Сказал, чтобы ты знала, что он не бросил. Что он был при деле. У него люди, эскадрон, капитан раненый. Кроме него их вывести некому.

— Я знаю. Я сама его прогнала.

— Ещё сказал: валенки чтоб берегла. Зимой пригодятся.

Шура засмеялась. Смех у неё вышел короткий и кривой.

— Дурак, — сказала она. — Зимой. Он думает, мы до зимы тут будем.

— А ты как думаешь?

Шура не ответила. Посидела, поднялась, отряхнула юбку.

— Валенки у доктора на подводе. В мешке. Я их не выкинула, — ответила она, глядя в сторону. — Если вы кому скажете, я вам голову оторву. Вы помните, что я обещала.

— Помню. Ты мне её уже два раза обещала.

— Ну вот. Третий раз оторву.

Утром на девятый день Нюрка прибежала к Шатрову, запыхавшись.

— Дядя лейтенант! Там немцы траву режут!

Шатров пошёл к северному краю. Взял бинокль.

На берегу, у Заболотья, работали люди. Немцев было немного, человек пять с винтовками. Косили бабы и старики. Косили не траву, косили камыш и осоку по самому краю болота, широкой полосой. Скошенное не убирали, оставляли сохнуть.

— Сено? — спросил Кулешов, который подошёл следом.

— Немцам сено ни к чему. У них лошадей мало.

— Тогда зачем?

Шатров опустил бинокль.

— Затем, Серафим, что сухой камыш горит лучше сырого. Через неделю он высохнет. А дальше ветер. Ветер у нас какой?

— С юга. Уже две недели.

— Сейчас с юга. А как переменится на северный, они подожгут. И пойдёт по болоту, по сухому мху, по торфу. Торф горит под землёй. Его не потушишь.

Кулешов снял очки, протёр их подолом гимнастёрки, надел снова.

— Это же… — Он замолчал. — Здесь же лежачие.