— Это что ж, лейтенант, ты их сразу и спереди, и сзади, и сбоку? Ну ты метель. Налетел, намёл, и нету. — Он хмыкнул. — Метелин. Метель, стало быть. Товарищ капитан, у них командир как буран.

Буряк не ответил. Он доел сардину, облизал пальцы и сказал:

— Сегодня ночью и пойдём.

Ночью было минус тридцать два, и Кулешов, лёжа за поленницей в ста пятидесяти метрах от станции, считал вслух, чтобы не уснуть.

Кулешов считал звёзды над водокачкой, шпалы, окна в доме смотрителя. Сбивался и начинал заново. Шатров проверил часы. Пока рано.

Станция лежала перед ними в лунном свете. Два пакгауза, длинные, кирпичные, с железными воротами. Между ними стога сена под брезентом, горы мешков, тоже под брезентом, и штабель бочек у самого пути. Водокачка. Дом смотрителя, в окнах которого теплился жёлтый свет, и над трубой стоял дым столбом. У ближнего пакгауза, в обложенном шпалами и мешками окопе, торчал ствол пулемёта.

Часовых было трое, они ходили вдоль пакгаузов туда и обратно, втянув головы в воротники, и каждый раз, доходя до дома смотрителя, задерживались у крыльца на лишние полминуты. Отряд лежал вокруг. Жора со своим пулемётом у водокачки, напротив крыльца. Стрижов с пятёркой за дальним пакгаузом, у телефонного столба, откуда провод уходил вдоль пути на Вязьму. Пыжов с остальными у ближнего пакгауза, за поленницей. Эскадрон Буряка стоял в лесу за полем, в километре, и ждал ракеты. План был в три хода. Первой миной Кулешов бьёт по пулемётному окопу. Жора кладёт очередь по крыльцу, чтобы никто из дома не вышел. Стрижов режет провод, Пыжов с группой кидается к пакгаузам. И тогда, по красной ракете, в ворота станции с поля влетает эскадрон, и дальше всё решает шашка и темп.

Часы у Шатрова, трофейные, с фосфорными стрелками, показывали без пяти пять, и он повернулся к Кулешову.

— Серафим. По окопу.

Кулешов перестал считать и нажал на спуск.

Мина разорвалась в окопе. Пулемёт опрокинуло вместе с мешками. Окна дома смотрителя погасли. Шпак ударил по крыльцу. Шатров пустил красную ракету. Пыжов с группой побежал к пакгаузам. С поля донёсся топот, за ним — крик. Эскадрон шёл к станции.

Всадники влетели в ворота. Первый срубил часового у пакгауза. Второй упал вместе с конём: из дома смотрителя ударил автомат. Сивоконь проскочил на крыльцо, вломился в сени. Оттуда донеслись выстрелы.

Немцы прыгали из окон в белье, бежали через пути к лесу. Через восемь минут бой стих. С запада дважды гуднул паровоз. Все обернулись. От семафора подходил поезд: паровоз, два товарных вагона, впереди них платформа, обложенная мешками. На платформе поворачивалась счетверённая двадцатимиллиметровая зенитка. Шатров вскочил.

— Буряк! — заорал Шатров, но Буряк был где-то у пакгаузов и не слышал. — Кавалерию с путей! Все с путей!

Зенитка ударила. Сначала по водокачке, наугад, и от кирпичей полетела красная пыль. Потом по двору станции, длинно, веером, и там, где проходила очередь, взлетали фонтаны снега, щепки и что-то тёмное. Конь без всадника, обезумев, пронёсся мимо поленницы и исчез в лесу. Эскадрон рассыпался, конники кинулись за пакгаузы, прятать коней, и прятались правильно, за кирпичными стенами, но зенитка била по воротам и по крышам, и сверху на коней сыпались щепа, черепица и рваное железо.

— Серафим! По платформе. Три мины.

— Три не хватит, товарищ лейтенант! — Кулешов уже разворачивал миномёт, не вставая, волоча плиту по снегу. — Это движущаяся цель. Она стоит, но паровоз может тронуть. На три нужна вилка и попадание. А у меня нет вилки.

— Бей тем, что есть, Серафим.

Первая мина перелетела пути. Вторая разорвалась у паровоза, его окутало паром. Третья — между путём и платформой. Зенитку засыпало снегом и щебнем. Она смолкла на секунду и снова ударила. Кулешов опустил руки, посмотрел в ящик. Мины кончились.

Из-за поленницы выполз Пыжов. Волок деревянный ящик. Шапка съехала набок, лицо в копоти. Подтолкнул ящик к Кулешову.

— Товарищ лейтенант. В пакгаузе нашёл. Немецкие. Мины миномётные. Там их штабель, до потолка. Только они, это, восемь-один. А у нас восемь-два. Я не знаю, лезут или нет.

Кулешов взял немецкую мину, повертел в руках.

— Лезут, — сказал Кулешов. — Товарищ старшина, я вас люблю. Восемьдесят один в восемьдесят два лезет. Обратно нет. Обратно не лезет, а к нам лезет. Это ж все знают!

— Все знают, — согласился Пыжов, хотя, судя по лицу, узнал об этом только сейчас. — Сколько надо?

— Все, — сказал Кулешов и опустил мину в ствол.

Кулешов подавал мины одну за другой. После пятой зенитка замолчала. После седьмой загорелись мешки на платформе. На девятой паровоз дал задний ход, потащил платформу к семафору.

Кулешов проводил его ещё тремя минами, уже для порядка, потом сел на снег и снял очки, и руки у него тряслись так, что очки прыгали.

Со станции вывозили до полудня.

Вывозили на санях, на конях, в мешках, на волокушах, на себе. Сено и овёс грузили на сани эскадрона, и кони, не дожидаясь, пока их распрягут, совали морды в мешки и ели, и ездовые не мешали им, потому что никто в эту минуту не смог бы помешать коню, который жевал хвою.

Буряк ходил среди саней, хлопал коней по шеям. Эскадрон потерял четверых: троих от зенитки, одного у крыльца. Ещё шесть коней. У Шатрова погиб Селезнёв, прибившийся позавчера. Его убили у дальнего пакгауза, когда Стрижов резал провод.

Пыжов в эти часы был везде сразу. Он пересчитывал ящики, отбирал, торговался с кавалеристами за каждый мешок, отдавал им овёс, оставлял себе консервы, и когда Шатров пришёл посмотреть, чем закончилась эта торговля, то нашёл старшину на санях, которые были нагружены вдвое выше остальных и которые Бэтээр тащил, не сбавляя шага.

Там лежали патроны, немецкие и наши, ящики с немецкими минами для Кулешова, мука, масло, крупа, консервы, шоколад в плоских круглых коробках, которые Стрижов немедленно объявил маршальскими, целый тюк новых немецких валенок — эрзац, из прессованной соломы, которые Пыжов называл «галошами для генералов» и отказывался бросить.

— Это не валенки, старшина, это стыд, — сказал Шатров. — В них ноги отморозишь за час.

— Для нас да, — согласился Пыжов. — А бабам на обмен в самый раз. Бабы в них по двору ходят. А за пару я у Пелагеи десяток яиц возьму.

Одну из двух бочек бензина, захваченных в засаде, Шатров велел подкатить к ближнему пакгаузу, где ещё оставалось добро, которое не на что было грузить: сено, мешки с чем-то, горы немецких шинелей. Жаров, получивший разрешение, выбил пробку, облил бензином сено и шинели, отступил на двадцать шагов и бросил в открытые ворота горящую тряпку.

Пламя встало сразу, до крыши, с гулом, и из ворот дохнуло таким жаром, что кони вдоль колеи шарахнулись и заржали.

— Вот, Кирилл, — сказал Шатров, глядя на огонь. — А ты говорил, сжечь. Я ж тебе сказал, продадим. Вот и продали. Немцам обратно, по назначению. С доставкой.

На третий день вернулся Лука Ефимыч. Отряд с эскадроном уже стояли в другом лесу, в пятнадцати километрах от станции. Лука ходил проведать своих в Сокольниках. Сел у костра, принял кипяток, отогрел руки.

— На станцию, товарищ командир, вчера новый немец приехал. Офицер. С ним человек десять, все в белом, в балахонах, и все с автоматами, не с винтовками. Ходил он по пепелищу. Долго ходил, всё трогал руками, в снег садился, смотрел. У вашего убитого, которого вы не забрали, долго сидел. Карманы смотрел. Валенки его смотрел. — Лука отхлебнул кипятку. — А сегодня по сёлам бумаги повесили. По-русски. Кто укажет парашютиста, тому корова и пять пудов соли. За живого. А кто шёлк сдаст, тому керосин. А у кого шёлк найдут после такого-то числа, у того отнимут избу.

— Пять пудов. — Пыжов уважительно покачал головой. — Выросли мы в цене, товарищ лейтенант. На прошлой неделе пуд давали.

— А ещё говорят, — продолжал Лука, будто не слыша. — Что офицер этот сам с неба прыгал. На острове каком-то, в тёплых краях, где море. Полицай из Сокольников, Гаврюшка, рассказывал бабам. Гаврюшке, значит, переводчик говорил. Что этот офицер за нашими парашютистами специально приехал. Что он про них всё знает, как они падают и куда потом идут.