Мы идём рядом, почти касаясь локтями, но между нами будто повисло что‑то тяжёлое, невысказанное. Я глубоко вдыхаю аромат лета, собираю волю в кулак и наконец произношу:
— Кто‑то обещал мне правду рассказать, — говорю, только сейчас отчётливо осознавая, зачем вообще согласилась на это свидание. — Соколов, я жду.
Останавливаюсь, поворачиваюсь к нему. Он замечает серьёзность в моём взгляде, чуть хмурится и жестом показывает на свободную лавочку под раскидистым клёном — приглашает сесть. Я согласно киваю и сажусь, сложив руки на коленях.
Соколов опускается рядом, проводит ладонью по волосам, будто собираясь с мыслями. Несколько секунд молчит, смотрит куда‑то вдаль, на дорожку, по которой прогуливаются пары и семьи с детьми. Потом поворачивается ко мне и начинает:
— Ну… Прозвучит банально, но в тот вечер… Ну, когда ты увидела меня с другой… Это был спектакль. Мы специально так сделали.
Он делает паузу, а я невольно задерживаю дыхание.
— Сонька — моя сестра. Понимаешь? Мы с ней решили разыграть эту сценку…
Моргаю, пытаясь переварить услышанное.
— Можешь в интернете посмотреть, — продолжает он, видя моё недоверие. — Она сейчас какая‑то крутая блогерша. Софья… Нилова, да, точно. У неё миллион подписчиков, она ведёт тревел‑блог, снимает ролики про экстремальные путешествия. Вот такая у меня сестра.
Замолкает. Я молчу тоже, но внутри поднимается волна бешенства — горячая, колючая, почти обжигающая. Как они могли? Как он мог так со мной поступить? Использовать нашу историю, наши чувства как часть какого‑то дурацкого плана?
Но я держусь. Сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладони, и жду продолжения рассказа. Голос звучит ровнее, чем я ожидала:
— То есть ты… специально заставил меня ревновать? Специально сделал так, чтобы я увидела вас вместе? Чтобы я страдала, думала, что ты меня предал?
Соколов опускает взгляд, проводит рукой по лицу.
— Нет… Да, — признаётся он тихо. — И это было неправильно. Очень неправильно. Я понимаю, что причинил тебе боль. И я не жду, что ты сразу всё простишь. Но я хотел объяснить. Честно. Без утайки… Я должен был найти другой способ, — продолжает он. — Должен был сказать тебе правду сразу. Но струсил. Подумал, что так будет проще… А вышло только хуже.
— Это мягко сказано, — добавляю, едва слышно.
— Тренер тогда настоял, чтобы я ехал в спортшколу, — продолжает Дима, глядя куда‑то в сторону, на дорожку, где маленькая девочка гоняет мяч, а её мама улыбается и хлопает в ладоши. — Сказал прямо: выбирай — или карьера в гору, стипендия, перспективы, сборы, соревнования… Или работа на заводе, с утра до ночи, зато с девушкой.
Он делает паузу, проводит ладонью по лицу, будто стирая следы того давнего решения.
— Был дураком, выбрал второе. Но знал, что просто так ты не отпустишь… Да и самому было хреново. Вот Сонька и придумала этот спектакль — чтобы ты сама меня бросила. Чтобы было легче. Чтобы не мучиться.
Я смотрю на Диму, хлопая глазами, и в груди что‑то обрывается. Воздух вдруг становится густым, тяжёлым, его трудно вдыхать.
— Ты… Ты дебил? — вырывается у меня, и голос дрожит от обиды, от боли, от горечи, копившейся годами. — Я бы с тобой поехала! Тогда я была влюблена по уши — хоть в Тундру, лишь бы рядом… Ты… Да как ты мог⁈
Выкрикиваю эти слова, вскочив со скамейки на ноги, и сама не замечаю, как сжимаю кулаки. Ладони вспотели, сердце колотится так сильно, что, кажется, вот‑вот выскочит из груди. Прохожие оборачиваются, смотрят на меня, как на истеричку, но меня сейчас это мало волнует. Даже птицы с дерева разлетелись, испугавшись моей громкой реакции.
— Да ты хоть знаешь, что было потом, после твоего отъезда? — продолжаю, и голос уже срывается. — Ты просто исчез. Ни звонка, ни сообщения. Я ждала. Целую неделю сидела у окна, смотрела на дорогу — вдруг вернёшься, вдруг объяснишь… Потом поняла, что не вернёшься. Что всё кончено.
Смахиваю непрошеную слезу — она всё‑таки скатилась по щеке, оставив мокрую дорожку. Слишком больно. Дурные воспоминания накатывают волной.
Дима опускает голову, смотрит на свои ботинки, потом снова на меня.
— Я не прошу сразу всё забыть, — продолжает он. — И не жду, что ты бросишься мне на шею. Но я хочу, чтобы ты знала: я жалею. Искренне жалею о том, что сделал. Если бы мне только дала шанс… Хоть крошечный…
Глава 11
Смотрю на него в недоумении, брови невольно сходятся на переносице, а в груди закипает горячая волна возмущения.
— Шанс⁈ Издеваешься? — мой голос звучит резко, почти срывается на крик. — Я тогда стала не собой, а… тенью. Бледной, бесформенной тенью, которая только и умеет, что прятаться. Учёбу забросила, забилась в угол комнаты и ревела без остановки целыми сутками!
Вспоминаю те дни — серые, тягучие, будто пропитанные свинцовой тяжестью. Как я лежала лицом к стене, игнорируя звонки друзей, сообщения одногруппников, даже мамины осторожные стуки в дверь. Мир за пределами моей комнаты перестал существовать.
— Папа меня уже хотел к мозгоправу вести, — продолжаю, и голос дрожит от нахлынувших воспоминаний. — Но я не дала. Понимаешь? Иначе я бы вообще с катушек слетела! Придурок! — говорю уже тише, стараясь успокоиться, но гнев только нарастает, пульсирует в висках, сдавливает горло.
Дима встаёт, делает шаг ко мне и прижимает к себе. Его объятия крепкие, тёплые, но сейчас они кажутся мне клеткой. Я пытаюсь вырваться, стучу кулаками в его грудь — раз, другой, третий. Но, кажется, ему всё равно. Он просто держит меня, молча, терпеливо, будто знает, что буря должна пройти сама.
— Ненавижу… Ненавижу, ненавижу, — повторяю, чуть ли не захлёбываясь слезами. Слова вырываются сами, как будто кто‑то другой говорит за меня. А потом… я сдаюсь. Силы будто резко закончились — разом, в один миг. Даже слёзы иссякли, оставив после себя лишь сухость и пустоту.
— Отвези меня домой, — единственное, что смогла из себя выдавить. Голос звучит безжизненно, полон безразличия, будто принадлежит кому‑то другому.
Мы садимся в машину. Дима заводит двигатель не сразу — машина просто стоит, припаркованная у тротуара. Я хочу спросить, почему он медлит, но тут же отметаю эту мысль. Подожду. Просто закрою глаза и дам себе минуту тишины.
Слышу, как заурчал двигатель — низкий, ровный звук, успокаивающий и монотонный. Дима что‑то начал говорить — я уловила первые слова, но не смогла разобрать смысл. Его голос слился с шумом мотора, с отдалённым гулом улицы, с биением собственного сердца…
Я уснула. Наверное, слишком много всего узнала из прошлого за этот вечер — усталость навалилось разом, придавила, добила окончательно. Вот такой у меня идиотский организм: когда эмоции зашкаливают, он просто вырубается, будто перезагружается.
Сквозь дремоту чувствую, как машина плавно трогается с места, слышу едва уловимое шуршание шин по асфальту. Дима ведёт аккуратно, осторожно — я это ощущаю даже во сне.
Но додумать я уже не успеваю. Сон накрывает меня с головой, унося прочь от боли, от воспоминаний, от всех этих «если бы» и «почему». На какое‑то время мир становится простым и тихим. И этого сейчас достаточно.
Вот просыпаюсь уже к утру. Открыв глаза, я сначала вообще не соображаю, где нахожусь: незнакомая комната, непривычные очертания мебели, странный запах — смесь древесного аромата кондиционера и чего‑то мужского, терпкого, явно принадлежащего ни мне.
Повернувшись вправо, резко вздрагиваю. Дима? Он лежит рядом, на расстоянии вытянутой руки, лицо расслаблено во сне, дыхание ровное. В голове молниеносно всплывает весь вчерашний вечер: мои слёзы, бессилие, безжизненный голос, просьба отвезти домой… Но почему я тогда здесь? В его постели?
Наверное, почувствовав, что я проснулась, он открывает глаза — и тут же не сводит с меня взгляда, зараза. Взгляд сонный, но в нём уже мелькает знакомая насмешливая искорка. Я машинально подтягиваю одеяло к подбородку, запоздало осознавая, что на мне — его рубашка. Широкая, с длинными рукавами, доходящая мне почти до колен. Пуговицы застегнуты кое‑как, одна вообще торчит не в той петле.