Тело будто каменеет. Мышцы отказываются подчиняться, пальцы не могут нащупать край ткани, чтобы сорвать её. Меня грубо подхватывают под локоть — хватка жёсткая, железная — и куда‑то ведут. Шаги гулко отдаются в ушах, смешиваясь с учащённым стуком сердца.
— Отпустите… — пытаюсь произнести я, но голос звучит жалко, почти неслышно.
Меня толкают вперёд, и я ощущаю под ногами не асфальт, а что‑то более гладкое и ровное. Салон машины. Дверь захлопывается с глухим щелчком, рядом раздаётся скрип сиденья. Слышу, как заурчал мотор — низкий, вибрирующий звук, от которого дрожат стёкла. Машина трогается с места, плавно, но неумолимо, увозя меня прочь от знакомых улиц, от спасительного света подъезда.
Сглотнув ком в горле, я снова пытаюсь спросить: «Что происходит?», но слова будто застревают где‑то в груди, превращаются в беззвучный крик. Дыхание сбивается, ладони становятся липкими от пота, а ледяной страх окутывает с головой, заполняет каждую клеточку тела.
Руки не связаны… Но это пугает ещё больше. Могу снять повязку и увидеть своего похитителя… Но нет, слишком страшно… Пока подожду…
Глава 16
На повороте машину резко швыряет в сторону — я едва успеваю вцепиться в сиденье, чтобы не слететь с него. В этот миг меня будто осеняет: а что, если всё это — чья‑то дурацкая шутка? Может, это Соколов решил надо мной поиздеваться? Да, всё сходится!
— Игра без правил, значит, Соколов⁈ — выпаливаю, и голос дрожит от ярости. — Ну ты и… мерзавец! — злость переполняет меня, бурлит внутри, словно вскипевшая лава, ищет выхода. Не раздумывая, срываю с глаз повязку, готовая высказать этому шутнику всё, что думаю.
Но слова застревают в горле. Мой пыл мгновенно испаряется. За рулём сидит вовсе не Соколов, а какой‑то незнакомый мужчина. Он массивный, плечистый, с густой чёрной бородой, наполовину скрывающей лицо. Взгляд у него тяжёлый, цепкий — такой, от которого по спине пробегает ледяной озноб, а волоски на руках встают дыбом. От одного его вида становится по‑настоящему жутко.Головорез, другие слова в голову не приходят…
— Ты права, кукла, — хрипловато произносит он, не отрывая глаз от дороги. Его голос низкий, с едва уловимой насмешкой, но в нём чувствуется сталь. — Игра без правил. Но никакой Соколов тут ни при чём. Сиди смирно, и всё будет нормально. Усекла?
Я молча киваю, стараясь не выдать охватившей меня паники. Пальцы невольно тянутся к карману, нащупывают прохладный корпус телефона. Мысль одна: нужно срочно связаться с кем‑нибудь, предупредить, вызвать помощь… Я стараюсь действовать незаметно, почти невесомо, но…
— Даже не думай, — бросает он, бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида. — Зря стараешься. Я всё вижу.
Его слова обрушиваются на меня, как удар молота. Внутри всё сжимается от понимания: я в ловушке, и этот человек видит каждое моё движение.
— Дай‑ка сюда, — резко бросает он, и в следующее мгновение одним ловким движением выхватывает телефон из моих рук. Я даже не успеваю отреагировать — настолько быстро всё происходит.
— Давай без фокусов, — хрипло добавляет мужчина, коротко ухмыляясь. Не глядя, заносит руку назад и швыряет мой телефон в открытое окно. Я инстинктивно дёргаюсь следом, будто это как‑то поможет, но слышу лишь глухой удар где‑то внизу, за бортом машины, и сердце проваливается куда‑то в желудок.
— Поняла я, поняла, — тихо ворчу, отползая к дальнему углу сиденья и вжимаясь в жёсткую обивку. Пальцы судорожно цепляются за край футболки, пытаясь найти хоть какую‑то опору. Внутри всё дрожит, дыхание сбивается, а в голове крутится одна мысль: «Что теперь?»
— Вот и молодец, — удовлетворённо кивает он, бросая короткий взгляд в зеркало заднего вида. — А повязочку лучше надень. Иначе… — он делает многозначительную паузу, и его голос становится пугающе мягким, почти ласковым, — … придётся тебе глазки выколоть, а жалко, красивые!
От этих слов по спине пробегает ледяной поток, волосы на затылке встают дыбом. Я буквально чувствую, как от лица отливает кровь — кожа становится холодной, а во рту пересыхает так, что язык прилипает к нёбу.
Трясущимися руками, едва попадая пальцами в складки ткани, я торопливо натягиваю чёрную повязку на глаза. Мир снова погружается в непроглядную тьму. Почему‑то я ему безоговорочно верю — в его голосе нет ни намёка на шутку, только холодная, расчётливая угроза.
Ой, мамочки… Во что же я опять влипла?…
В груди клубится паника, смешиваясь с горьким осознанием: похоже, с появлением Димы моя удача исчезла окончательно. Зачем он снова появился в моей жизни? Зачем встряхнул всё, перевернул с ног на голову, втянул в эту чёртову историю? Я ведь только начала налаживать всё, строить планы, учиться доверять миру… А теперь сижу в какой‑то машине, с повязкой на глазах и психопатом за рулём, и даже не представляю, куда меня везут и что будет дальше…
Думай, Геля, думай… Должен же быть выход…
В голове гудит, мысли путаются, но я заставляю себя сосредоточиться. Перебираю в уме всё, что есть при мне. Но ничего полезного. Двери заперты, это точно: я отчётливо слышала тот мерзкий щелчок замка, когда меня впихнули в машину. Звук до сих пор звенит в ушах, будто кто‑то провёл ногтем по стеклу.
Закрываю глаза под повязкой — хотя какая разница, всё равно вокруг кромешная тьма — и делаю несколько глубоких вдохов. Паника только мешает. Нужно мыслить рационально. Что у меня есть? Что может помочь?
И наконец‑то меня осеняет — часы! Те самые, что недавно подарил брат. Я тогда ещё отмахнулась: «Коля, ну зачем мне эти навороченные штучки?» А он только вздохнул, поправил ремешок на моём запястье и произнёс с непривычной для него серьёзностью:
— Если вдруг что случится, жми на эти две кнопки — мне сразу придёт уведомление, что ты влипла и нужна помощь. Не смотри на меня так, сестрёнка. Времена такие. Лучше перестраховаться.
Тогда я лишь фыркнула и закатила глаза, решив, что брат просто пересмотрел боевиков. А теперь… Теперь я мысленно благодарю его за эту предусмотрительность.
Осторожно, стараясь не выдать себя ни единым звуком, провожу пальцами по циферблату. Вот они — две маленькие выпуклые кнопки сбоку. Дыхание замирает. Одна попытка. Всего одна.
На ощупь нажимаю обе кнопки одновременно. Секунда — и часы выдают короткую, почти незаметную вибрацию. Лёгкое дрожание под кожей. Значит, сигнал отправлен. В груди что‑то отпускает, становится чуть легче, будто камень с души свалился.
«Коля, пожалуйста, получи это сообщение. Пожалуйста, пойми, что это не случайное нажатие. Я в беде», — мысленно молюсь я.
Но облегчение длится недолго. Всего несколько мгновений.
Машина вдруг начинает сбрасывать скорость. Двигатель меняет тон, гул становится тише. Затем — лёгкий толчок, скрип тормозов, и мы полностью останавливаемся.
Почему? Мы приехали на место?
Повязка по‑прежнему скрывает мир от глаз, но теперь темнота кажется ещё более густой, зловещей. Я вслушиваюсь в тишину… Каждый миг тянется, как резина, а страх снова подбирается к горлу, сдавливая его ледяными пальцами. Открывается дверь, впуская в салон автомобиля прохладный ночной воздух.
Глава 17
Замираю, уловив сквозь гул в голове чьё-то присвистывание. Звук резкий, наглый — будто кто‑то оценивает меня, как вещь.
— Ничего так, кукла, я бы развлёкся… — хриплый голос режет слух, низкий, пропитанный неприкрытой похотью. — Ну, посмотрим, насколько следак сговорчив будет…
В голове мгновенно вспыхивает образ брата — его виноватая улыбка, вечно эти бегающие глаза, когда он опять ввязывался в очередную сомнительную авантюру. Следак… Всё сходится. Ну, Коля… Куда ты меня втянул на этот раз? Пальцы невольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Может ли это быть совпадением? В глубине души я знаю ответ: вряд ли. Слишком много «случайностей» за последние дни.
Внезапно чувствую грубое прикосновение — чьи‑то пальцы скользят по груди, и я отдёргиваюсь так резко, что чуть не теряю равновесие. В ту же секунду раздаётся громкий, издевательский смех — будто раскат грома.