— Что представлял? — прошептала я.

— Как ты дрожишь в моих руках, — он провёл пальцем по моей щеке. — Как твоя кожа покрывается мурашками, когда я касаюсь тебя вот здесь... — Его рука скользнула вниз, к моей талии. — И как ты кричишь моё имя, когда теряешь контроль.

Я покраснела до корней волос и потянулась к нему, сливаясь в долгом, сладком поцелуе, чувствуя на своих губах собственный вкус. Утро только начиналось, и у нас было всё время в мире.

***

Солнце было уже высоко, когда мы наконец спустились вниз. Я еле сдерживала глупую улыбку прикусывая губу, а руки то и дело тянулись к Гарроку, то поправить прядь его черных волос, то провести по шершавой щеке. Орк в ответ нежно сжимал мою талию, его горячие ладони будто прилипли ко мне, а губы находили мое ухо, чтобы прошептать что-то на том странном, гортанном языке, от которого по спине бежали мурашки.

Лора поджидала нас у лестницы, облокотившись на косяк и скрестив руки на груди. Её голубые глаза блестели от веселья, когда она окинула нас оценивающим взглядом.

— Ну наконец-то! — она преувеличенно вздохнула, подбоченясь. — Я уже собралась посылать наверх разведчиков, чтобы узнать живы ли вы там. Хотя... — ее взгляд скользнул по моим растрепанным волосам и глупой улыбке, — судя по виду, вы как раз очень даже живы.

Я захихикала, пряча покрасневшее лицо в плечо Гаррока, который лишь крякнул и покрепче прижал меня к себе.

— Лора... — он предупредительно нахмурил брови, но девушка только рассмеялась.

— Ой, да ладно вам! — она дружелюбно подмигнула мне. — Я же рада за вас! Особенно за тебя, зелёный. Наконец-то твоя многолетняя тоска по принцессе закончилась. Хотя... — она понизила голос до шёпота, — может, в следующий раз вы будете потише? У нас тут старушка Аля, на первом этаже чуть в обморок не упала от ваших... э-э... ночных серенад.

Я опять захихикала как дурочка, чувствуя, как жар разливается по щекам. Гаррок лишь проворчал что-то неразборчивое и повел меня к столу, где уже стояли глиняные миски с ароматной похлебкой из дичи с кореньями. Рядом была плетёная корзинка с ещё тёплым ржаным хлебом, а в глиняном кувшине поблескивал холодный яблочный сидр.

Пока мы усаживались, Лора деловито расставляла перед нами тарелки со сладкими, медовыми лепёшками и миски с лесными ягодами.

Гаррок воспользовался моментом, чтобы притянуть меня ближе и прошептать на ухо:

— Ты сегодня особенно прекрасна... Сияешь, как утреннее солнце.

Я ответила ему поцелуем в щеку, чувствуя, как счастье переполняет меня до краёв. Его пальцы переплелись с моими, и мы принялись за еду, обмениваясь украдкой влюбленными взглядами и тихими шутками, пока вокруг разливался теплый полуденный свет.

После обеда Гаррок взялся за сборы, категорически запретив мне помогать ему.

— Сиди здесь, — он усадил меня на лавку возле трактира и сунул в руки чашку с травяным чаем. — Пей. Ешь. — Рядом он поставил тарелку с ещё тёплыми булочками с корицей.

Я наблюдала, как он ловко укладывает в дорожные мешки провизию — сыр, копчёное мясо, сухофрукты. Как торгуется с местным кузнецом за новую повозку — крытую, с мягкими сидениями внутри.

— Для моей женщины, — услышала я, как он говорит кузнецу. — Чтобы ей было удобно.

К вечеру всё было готово. Две крепкие лошади были запряжены в повозку, в которой поместились бы ещё трое таких, как я. Гаррок помог мне забраться внутрь, где уже лежали мягкие шкуры и подушки.

— В путь? — спросила я, когда он уселся рядом и взял вожжи.

— В путь, — он кивнул, и в его глазах читалось столько нежности, что у меня защемило сердце. — Домой.

Повозка тронулась, оставляя позади трактир. Впереди лежали свободные орочьи земли и новая жизнь, которую мы начнём вместе.

Я прижалась к его плечу, чувствуя, как повозка покачивается на ухабах, и подумала, что никогда ещё не была так счастлива.

Дорога в орочьи земли растянулась перед нами, лентой из золотых полей, густых лесов и прозрачных озёр. Повозка мягко покачивалась на ухабах, а я, уютно устроившись среди подушек и шкур, наблюдала, как пейзажи сменяют друг друга. Гаррок правил лошадьми одной рукой, а другой не отпускал мою талию, его пальцы время от времени сжимались, будто проверяя, что я всё ещё здесь, рядом.

Мы останавливались каждые несколько часов — дать лошадям отдохнуть, размять ноги, насладиться тишиной. Первую ночь провели в поле, под огромным дубом. Гаррок развёл костёр одним ударом кремней, а потом удивил меня, достав из мешка небольшой горшочек мёда.

— Откуда? — удивилась я, уже облизывая сладкие пальцы.

— Лора подсунула, — он ухмыльнулся. — Сказала, что девушки любят сладкое.

Я рассмеялась и потянулась к нему, сливаясь в поцелуе, на губах у нас обоих оставался вкус мёда. Костер потрескивал, отбрасывая тени на его зелёную кожу, а звёзды казались такими близкими, будто их можно было достать рукой.

На третий день пути мы нашли озеро — небольшое, с прозрачной водой, окружённое камышами. Гаррок, не говоря ни слова, скинул одежду и нырнул, оставив меня на берегу сгорать от стыда и желания.

— Принцесса, иди ко мне, — вынырнув и отряхиваясь, как большая собака, он поманил меня к себе.

Я фыркнула, но последовала его примеру, стягивая с себя платье. Вода оказалась прохладной, но приятной, а его руки, обнимающие меня под водой, согревали лучше любого солнца. Мы плавали, смеялись, а потом он прижал меня к мокрому стволу ивы и целовал так страстно, что у меня задрожали ноги.

— Здесь... — я задыхалась, но он уже поднял меня, а я обвила его талию ногами, и вошёл в меня прямо в воде.

Волны плескались вокруг, солнце слепило глаза, а его движения были медленными, глубокими, будто он хотел запомнить каждую секунду. Я впилась ногтями в его плечи, чувствуя, как вода и его тело сливаются в одно бесконечное удовольствие.

Днём мы собирали луговые цветы — васильки, ромашки, колокольчики. Гаррок, такой огромный и грозный, аккуратно плел мне венки, а потом цеплял их мне на волосы, приговаривая:

— Теперь ты настоящая лесная нимфа.

— Нимфа-обжора, — смеялась я, доедая очередную порцию жареной на костре рыбы.

Ночи же были посвящены друг другу. В крытой повозке, под шум дождя за тонкими стенками, он учил меня новым ласкам, шептал на ухо слова на своём языке, от которых внутри всё сжималось. А однажды разбудил меня на рассвете, касаясь губами между бёдер, и я проснулась уже на пике наслаждения, крича его имя в подушку.

Через две недели дорога пошла в гору, и вдали показались первые орочьи сторожевые башни — грубые, из тёмного дерева, но такие родные для Гаррока. Он замер, сжимая вожжи, и я увидела, как его глаза наполняются чем-то тёплым.

— Вот мы и дома, — просто сказал он.

Деревня встретила нас шумом и любопытными взглядами. Орки — высокие, зелёные, с клыками и боевыми шрамами — выходили из домов, хлопали Гаррока по плечу, а потом с интересом разглядывали меня.

— Это моя женщина, — объявил он так громко, что эхо разнеслось по всей долине. — Моя принцесса Мирабель.

На меня обрушился шквал вопросов, но всё смолкло, когда к нам пробилась пара пожилых орков.

Огромный седовласый орк, чьи плечи были ещё шире, чем у Гаррока, и дородная орчиха с добрыми морщинками у глаз. Я сразу поняла, что это его родители. Отец Гаррока был его точной копией, те же жёлтые глаза, тот же квадратный подбородок, только шрамов больше и волосы разбавленные сединой.

— Сынок, — его хриплый голос прозвучал как раскат грома, и вдруг этот гигант смахнул слезу грубой ладонью. — Мы уж думали, не дождёмся тебя.

Гаррок, мой грозный воин, вдруг смутился как мальчишка, опустив голову:

— Папа... мама... Я... я привёз...

Он не успел договорить. Кругленькая орчиха с золотистыми глазами, вся в вышитых оберегах, буквально влетела в меня, обхватив своими мягкими руками. В ноздри ударил аромат свежего хлеба и каких-то трав.