Гаррок осторожно подхватил отца под руку, помогая ему подняться. Тот шатко стоял на ногах, но в глазах уже теплился огонёк счастья. Мара тут же подбежала к нам, хлопая в ладоши:

— Ну что, герои вернулись! Иди сюда, отец принцессы, сейчас мы тебя откормим!

Она повела его к дому, а я осталась с Гарроком, не в силах оторвать руку от его плеча. Он был тёплый, настоящий, живой. Вокруг уже собирались деревенские — кто-то хлопал воинов по спинам, кто-то торопливо расспрашивал о дороге.

— Они ждали нас, — тихо сказал Гаррок, кивая на толпу. — Весь путь назад я думал... а вдруг не успеем до холодов?

Я прижалась к нему, вдыхая знакомый запах кожи и дыма.

— Успели.

Вечером в деревне затеяли пир. Столы вынесли на площадь, накрыли скатертями, уставленными жареным мясом, лепёшками, кувшинами с молоком и орочьим вином. Отец, хоть и слабый, сидел рядом со мной, внимательно разглядывая орков.

— Ты уверена, что хочешь этого? — тихо спросил он, кивая в сторону Гаррока, который в стоя поодаль о чём-то спорил с друзьями.

Я взяла его руку.

— Да. Я люблю его.

Отец вздохнул, потом неожиданно улыбнулся:

— Тогда благословляю.

Громак, услышав это, громко хлопнул в ладоши:

— Ну что, значит, сегодня не просто пир, а свадьба! — Отец Гаррока громыхнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть деревянные кружки.

Толпа взорвалась радостным рёвом. Мара тут же схватила меня за руку и потащила к дому, её глаза блестели как две луны в полнолуние:

— Быстро-быстро, доченька! Надо тебя принарядить для обрядов!

В горнице уже ждало свадебное платье — не пышное королевское, а настоящее орочье: из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой в виде волчьих клыков. Мара ловко расплела мои волосы, заплетая их в сложную косу и вплетая серебрянные колокольчики.

— Их звон отгоняет злых духов, — пояснила она, завязывая последнюю ленту. — А это... — она достала из сундука тяжёлое ожерелье с рубином. — Семейная реликвия. Носи с гордостью.

Сердце бешено колотилось, когда я вышла на площадь. Всё селение собралось в огромный круг, в центре которого стоял Гаррок в новой кожаной куртке с бронзовыми заклёпками. Его чёрные волосы были заплетены в боевые косы, а на груди красовался такой же рубиновый талисман.

Орочья свадьба оказалась шумным действом, где древние традиции смешивались с весёлым хаосом в едином вихре радости.

Старейшина деревни, морщинистый орк с посохом из оленьего рога, выступил вперёд, и толпа мгновенно затихла. Его сухие пальцы развязали холщовый мешок, и золотистый дождь из пшеницы и дубовых листьев посыпался на наши головы.

— Пусть дом ваш будет полной чашей, а любовь крепкой, как вековой дуб! — его хриплый голос прозвучал торжественно, и в ответ грянуло дружное: «Оох!» — орочье благословение.

Тут же из толпы вынырнул весёлый парень с огромной дубовой кружкой, полной «огненного мёда». Напиток густо пах мёдом и чем-то обжигающим. Я сделала осторожный глоток — горло тут же сжалось, а глаза наполнились слезами. Гаррок, стоявший рядом, только усмехнулся, выхватил чашу и одним махом опрокинул её в себя, не проронив ни капли. Толпа взревела от восторга:

— Вот это муж! За жену и выпьет, и в бою заступится!

Но самым трогательным моментом стало, когда Громак выступил вперёд с двумя алыми шёлковыми лентами. Его могучие руки, привыкшие рубить деревья и крошить черепа врагов, неожиданно стали удивительно нежными. Он обвил наши запястья шёлком, завязывая тугой узел, и его голос прозвучал глухо, почти шёпотом:

— Кровь с кровью, жизнь с жизнью. Отныне вы — одно.

В этот миг что-то ёкнуло у меня внутри. Гаррок поднял мою руку к своим губам, и его горячий поцелуй на костяшках пальцев заставил сердце бешено застучать. Вокруг снова поднялся шум, заиграли дудки и барабаны, но для нас словно наступила тишина — мы стояли, связанные алой лентой, и в его глазах я прочитала то, что не требовало слов.

— Теперь ты моя, — прошептал он, и в его голосе звучала торжественность, какой я никогда прежде не слышала.

Я подняла подбородок, чувствуя, как колокольчики в волосах весело звенят:

— Ты ошибаешься, грозный орк. Это ты мой — навсегда.

И в тот же миг нас, подхватили, закружили в вихре танца, и всё слилось в радостном гуле — смех, музыка, крики, звон посуды. Жизнь продолжалась, новая, незнакомая и такая прекрасная.

***

Поздней ночью, когда гости разошлись, мы остались одни в нашей ещё недостроенной избе. Стены уже стояли, но крыша была пока лишь брёвнами, сквозь которые виднелись звёзды. Гаррок затопил маленькую печь, и мы сидели рядом, укутавшись в один плащ.

— Расскажи, — попросила я.

Он вздохнул, глядя на огонь:

— Твой отец был в подземельях. Его хотели казнить, но тюремщики медлили — ждали приказа от нового правителя. Мы успели.

Я прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце.

— А замок?

— Почти полностью разрушен. Но земля по прежнему твоя. Если захочешь, мы вернёмся.

Я посмотрела вокруг — на стены будущего дома, на звёзды над головой, на его зелёные пальцы, переплетённые с моими.

— Нет. Мой дом теперь здесь.

Он обнял меня крепче, и мы молча смотрели, как огонь отбрасывает блики на стены.

Прошло пять лет. Пять весёлых, шумных, наполненных жизнью лет.

И вот я сижу на крыльце нашего дома… нашего, тёплого, пахнущего смолой и свежим хлебом, и смотрю, как наши дети носятся по двору. Старший, Гром, вылитый отец: зелёная кожа, чёрные как смоль волосы, упрямо торчащие в разные стороны, и эти жёлтые глаза, серьёзные не по годам. Ему всего четыре, но он уже пытается поднимать маленький топорик, который Гаррок вырезал ему из берёзы. Младшая, Лилия, моя копия: рыжие кудри, веснушки, озорной огонёк в глазах. Ей два, но она уже командует всеми, включая деда.

— Мама, смотри! — Гром тащит за собой что-то большое и пушистое. Это котёнок, подобранный Лилией в лесу. Чудовище размером с небольшую собаку, полосатое, с одним рваным ухом.

— Он будет охранять дом! — серьёзно объявляет сын.

— Как папа! — добавляет Лилия и тут же спотыкается, падая прямо в лужу.

Я вскакиваю, но тут же раздаётся знакомый хриплый смех. Из-за угла выходит Гаррок, весь в стружке — он как раз мастерит новую колыбель для третьего малыша, который скоро появится на свет. Он подхватывает Лилию одной рукой, и закидывает её на плечо, как когда-то меня, а второй хватает Грома.

— Опять ваша мама волнуется, — ворчит он, но глаза смеются. — А ну-ка, все в дом!

Дом... Наш дом. Когда-то это был просто фундамент, а теперь — крепкий сруб с резными ставнями, которые Гаррок вырезал долгими зимними вечерами. В большой комнате теперь стоит капитальная печь, которую сложил сам Громак. Она не только греет, но и кормит: в чугунках вечно томится что-то вкусное — мясо с кореньями, похлёбка, ягодный кисель. На стене — мой «трофей»: шкура первого оленя, которого я подстрелила из лука прошлой зимой. Гаррок тогда чуть не расплакался от гордости.

— Ты становишься настоящей орчихой, — сказал он, целуя мои грязные от охоты волосы.

— Становлюсь всё толще и толще, — заворчала я.

Он рассмеялся, обнял и прошептал на ухо:

— Не толще, а красивее.

Родители Гаррока теперь проводят у нас по полдня. Мара нянчится с внуками, а Громак учит Грома «мужскому делу» — как держать топор, как разводить костёр.

— Будет воином! — хвастается он соседям.

— Будет поваром! — парирует Мара, потому что наш сын обожает возиться у печи, особенно когда бабушка печёт свои знаменитые пироги с мясом.

А ещё... мой отец. Он живёт через двор, с Моргой. Той самой орчихой, что подала ему вино на нашей свадьбе. Они до сих пор не поженились — отец упрямо строит ей дом, хотя у Морги и так есть добротная изба.

— Мужчина должен обеспечить женщину! — заявляет он, кряхтя, но со счастливым блеском в глазах.

Морга только посмеивается, поправляет ему волосы и шепчет мне: