Мара, не теряя времени, крепко взяла меня за руку и гордо повела за собой, громко объявляя каждому встречному:

— Посмотрите-ка все! Это моя дочка! Жена Гаррока.

Её звонкий голос разносился по всей площади, заставляя орков оборачиваться. Я чувствовала, как краснею до корней волос, но в то же время меня переполняло странное чувство тепла и принадлежности. Мара вела себя так, будто я действительно стала ей родным человеком, а не чужой человеческой девушкой, случайно попавшей в их мир.

Орчихи с любопытством разглядывали меня, некоторые даже трогали за волосы, восхищаясь их рыжим оттенком.

— Ой, какая хорошенькая! — одна из торговок, дородная орчиха с прилавком, уставленным тканями, схватила меня за подбородок. — Гаррок-то молодец, настоящую красавицу себе нашёл!

Мара кивнула, довольная, и тут же принялась выбирать мне платья — просторные, с удобными разрезами по бокам, расшитые орочьими узорами.

— Вот это тебе к свадьбе, — она приложила к моим плечам платье из тёмно-синего бархата. — А это для повседневной носки.

Я крутилась перед зеркалом, примеряя один наряд за другим, а Мара комментировала каждую вещь:

— Ой, как идёт! Ну красавица!

К полудню у меня уже была целая сумка обновок — платья, сапоги из мягкой кожи, даже новый плащ с меховой опушкой.

— Теперь ты выглядишь как настоящая орочья жена, — с гордостью сказала Мара, поправляя складки на моём новом платье.

***

Перед обедом Гаррок нашёл меня в саду, где я помогала Маре собирать травы.

— Пойдём прогуляемся, — он взял меня за руку, его пальцы переплелись с моими.

Мы вышли к озеру, вода блестела под солнцем, а лёгкий ветерок шевелил камыши.

— Мирабель, — Гаррок вдруг стал серьёзным, его жёлтые глаза смотрели прямо в мои. — Я поговорил с отцом и друзьями. Мы решили... мы вернёмся в твой замок.

Я замерла, ощущая, как сердце начинает бешено колотиться, будто маленькая птица в клетке. Озерная гладь перед нами вдруг помутнела в глазах, а в ушах зазвенело. Его слова прозвучали как гром среди ясного неба.

— Мы найдём твоего отца, — Гаррок крепче сжал мои пальцы своими огромными ладонями. — Живым или мёртвым. Но мы вернём ему честь. Клянусь кровью своих предков.

Слёзы, горячие и солёные, выступили у меня на глазах, застилая всё вокруг. Я не смогла сдержать рыдание, когда бросилась в его объятия, уткнувшись лицом в грудь. Его сильные руки обхватили меня так крепко, что на мгновение стало трудно дышать.

— Спасибо... — прошептала я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою спину, будто боясь отпустить. — Ты... ты даже не представляешь...

Он не ответил, только прижался губами к моим волосам.

Вечером двор наполнился деловой суетой. Гаррок и пятеро его друзей — таких же огромных орков, с боевыми шрамами и холодными глазами воинов — проверяли снаряжение. Стальные клинки зловеще поблёскивали в свете факелов, когда орки точили их большими уверенными движениями.

Я сидела на крыльце, наблюдая, как Мара укладывает в дорожные мешки провизию — вяленое мясо, твёрдый сыр, медовые лепёшки. Её пухлые пальцы ловко перебирали пучки лечебных трав, которые она аккуратно заворачивала в холщовые тряпочки.

— Ты только береги себя, — вдруг рявкнула она, подходя к Гарроку и тыча пальцем в его мощную грудь. — И мою невестку не расстраивай. Вернёшься целым, понял? А то я тебе...

— Ма-а-ам, — застонал Гаррок, но в его глазах светилась тёплая усмешка.

Громак тем временем молча подошёл к сыну. Без слов отец обнял Гаррока, и я увидела, как сжались его мощные челюсти.

— Вернётесь с победой, — просто сказал Громак, отходя и кладя тяжёлую ладонь мне на плечо. Его жёлтые глаза, такие же, как у сына, смотрели прямо в душу. — Он вернётся.

Ночь опустилась на деревню, когда мы остались одни в нашей комнате. Гаррок долго держал меня в объятиях, его губы нежно касались моих волос, щёк, губ.

— Я вернусь, — прошептал он, целуя мои веки. — И мы начнём нашу жизнь. Настоящую. С собственным домом. С огородом. С...

— С орчатами, — закончила я за него, ощущая, как по щекам снова текут слёзы.

Он хрипло рассмеялся и притянул меня ближе. Я прижалась к его груди, слушая ровный стук сердца, и знала — что бы ни случилось, теперь у меня есть дом. И семья. И любовь, ради которой стоит жить. И ради которой стоит дождаться его возвращения.

Прошло больше месяца с тех пор, как Гаррок ушёл. Рассвет того дня врезался в память навсегда: холодный, серый, с туманом, цепляющимся за землю, будто не желая отпускать ночь. Я стояла на пороге, кутаясь в его плащ, и смотрела, как он исчезает. Его друзья шли следом, молчаливые, как тени. Мара тогда обняла меня за плечи и прошептала:

— Не бойся, доченька, всё будет хорошо.

Я кивнула, но внутри всё сжалось в тугой узел.

Дни потянулись медленно, как смола. Чтобы не сойти с ума от тревоги, я бросилась в работу. Училась месить тесто для орочьих лепёшек — плотных, сдобренных топлёным маслом и мёдом. Первые комья даже собаки есть отказывались, но Мара только смеялась и продолжала терпеливо учить меня:

— Замешивай тесто так, будто касаешься любимого мужчины!

Потом была рыбалка. Я сидела на берегу озера с удочкой, и злилась на вредную рыбу, которая словно дразнила меня, срывая наживку. Но к концу второй недели я наконец вытащила первого окуня — маленького, бьющегося в руках, но своего. Громак, обычно молчаливый, одобрительно хмыкнул:

— Теперь можно начинать учиться зайцев освежёвывать.

И я научилась. Дрожащими пальцами снимала шкурку, разделывала тушку, как показывала Мара. Поначалу меня тошнило от вида крови, но потом я поняла: это не убийство, а жизнь. Так орки кормят семью.

А ещё потихоньку началось строительство дома. Фундамент заложили в конце первого месяца. Громак с соседями вкопали огромные брёвна, обтёсанные ещё прошлой зимой. Я бегала вокруг, поправляла разметку, суетливо показывала на клочок бумаги, где каракулями был нарисован план:

— Здесь окно побольше, чтобы солнце светило! А тут — кладовая, как у вас, Мара!

Орчиха улыбалась, поправляя платок на голове:

— Ох, дочка, да ты настоящая хозяйка!

Так же, мы с ней посадили у забора яблони и сливы, наметили грядки для будущего огорода. Мара говорила, что к весне земля отдохнёт, и тогда можно будет сеять. Я кивала, но мысленно добавляла: Если Гаррок вернётся к весне.

А потом стало холодать. Листья пожелтели, а по утрам трава покрывалась инеем. Каждый вечер я выходила на край деревни и смотрела на дорогу, впиваясь глазами в горизонт. Иногда мне чудились силуэты всадников, но это оказывались лишь купцы или охотники.

— Не изводи себя, — ворчала Мара, накидывая мне на плечи шаль. — Он придёт.

Но в её глазах читалось то же беспокойство.

***

Они появились в полдень, когда я копала ямы для будущего крыльца. Сначала послышался топот, потом — крики со стороны дороги. Я подняла голову и увидела их: пятерых всадников, покрытых грязью, с потрёпанными плащами. И среди них он — мой орк.

Сердце забилось, как птица в клетке. Я бросила лопату, побежала, спотыкаясь обо всё подряд, чувствуя, как с ног слетают сандалии.

— Гаррок!

Он уже спешился, широко расставив руки, и я врезалась в него с размаху, впиваясь пальцами в кожаный плащ. Он пах порохом, потом, кровью — но это был его запах, родной, живой.

— Моя принцесса... — он прижал меня к груди так сильно, что заныли рёбра, но мне было всё равно.

Только тогда я заметила другого всадника — высокого, исхудавшего, с седой бородой и глубокими морщинами у глаз.

— Отец?

Он слез с коня, шатаясь, и упал передо мной на колени.

— Прости... — его голос был хриплым, будто ржавым. — Я не смог защитить...

Я опустилась рядом с ним и обняла его, чувствуя, как выпирают его кости. Он был худой, как ребёнок.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Теперь ты дома.