Во время очередного привала я устроилась на поваленном дереве, стараясь не смотреть на него, но краем глаза всё же ловила каждое движение орка. Вчерашний поцелуй не выходил у меня из головы. Я вспоминала, как его губы прижались к моим, как его руки сжимали мои бёдра… и внутри снова загоралось это странное, навязчивое тепло.

Но Гаррок делал вид, что ничего не произошло. Он разводил костёр, жарил мясо, чинил что-то — делал всё, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Тогда я решила проверить его.

Я слегка раздвинула ноги, чтобы подол платья приподнялся, обнажив колени. Потом перекинула прядь волос через плечо, медленно, чтобы он заметил движение. И наконец, пристроилась так, чтобы моё пышное бедро выпирало в его сторону, округлое и соблазнительное.

Гаррок замер.

Я видела, как его кадык дёрнулся, как он шумно сглотнул, прежде чем резко отвернуться и приняться жарить мясо с ещё большим рвением.

И мне стало смешно, и приятно, и… досадно.

Потому что если он хотел притвориться, что ничего не чувствует, то у него это получалось отвратительно.

А я… я не знала, хочу ли, чтобы он перестал притворяться.

Но когда он протянул мне кусок жареного мяса, и наши пальцы случайно соприкоснулись, я не отдернула руку.

И он… не стал ждать больше. Его губы накрыли мои в жгучем поцелуе, уже не робком, не осторожном, а властном и требовательном. Я застонала не разрывая поцелуя, когда большая ладонь скользнула под платье, обжигая кожу горячими пальцами. Он сжал мою плоть, заставив меня выгнуться, а потом его губы спустились к шее, оставляя мокрые, горячие следы.

— Гаррок… — я стонала, вцепившись в его волосы, чувствуя, как мое тело тает под его ласками.

Его зубы слегка сжали мою кожу, и волна удовольствия прокатилась по телу, заставив сжаться внутри. Он это почувствовал, пальцы впились в мои бёдра ещё сильнее, а низкий стон вырвался из его груди.

— Ты вся дрожишь, — прошептал он, целуя мою ключицу.

— Это ты… ты так…

Но я не успела договорить.

Резкий свист разрезал воздух, и что-то тяжёлое и твёрдое с глухим стуком врезалось Гарроку в голову. Его тело обмякло, глаза закатились, и прежде чем я успела вскрикнуть, он рухнул на землю, без сознания.

Ледяной ужас сковал меня.

— Ну что, сочная красотка, — раздался противный, хриплый голос из-за деревьев. — Зачем тебе эта зелёная тварь? Развлеки лучше нас.

Лес вокруг внезапно замер, будто и сам воздух сжался от ужаса. Я застыла рядом с бесчувственным Гарроком, его голова лежала у меня на коленях, а тёплая кровь сочилась сквозь мои пальцы, окрашивая кожу в липкий багровый цвет. Из кустов, с хрустом ломая ветки, вышли трое. Не люди — карикатуры на них: кривые зубы, глаза, мутные от самогона, руки в грязи и шрамах. Самый тощий, с лицом, будто вытянутым тисками, присвистнул:

— Ну и тушка! — Он облизнул губы, будто перед ним была не женщина, а жареный окорок. — Глянь, Малой, у неё ж сиськи, как у дойной коровы! Может, напоит нас молочком, а?

Грубый хохот разорвал тишину. Я сжала кулаки, чувствуя, как по щекам растекается жгучий стыд. Моё тело — моё проклятие, моя нескладная полнота, эти бёдра, что едва влезали в платья, эта грудь, которую фрейлины шепотом называли «простонародной» — теперь стало поводом для похабных шуток этих отморозков.

— Да нормальный мужик на такую и не посмотрел бы, — фыркнул второй, толстогубый, с носом, сломаным в трёх местах. — Вот и пришлось к орку прижиматься. Хотя… — Он оглядел меня с ног до головы, и его взгляд, скользкий, как у слизня, заставил кожу покрыться мурашками. — Для развлечений и такая сойдёт. А потом на рынке продадим — толстухи в борделях тоже пользуются спросом, иногда.

Что-то внутри меня сломалось. И меня накрыл не страх, а яростная, бешеная злость, от которой застучало в висках. Я схватила первую попавшуюся под руку ветку, тяжёлую, узловатую, и вскочила, заслонив Гаррока.

— Подойдёте — выбью вам последние зубы! — мой голос дрожал, от ненависти.

Они расхохотались. Тощий плюнул под ноги и сделал шаг вперёд.

— Ой, испугались! — Он дёрнулся вперёд, как паук, и я замахнулась веткой.

Удар пришёлся в пустоту. Кто-то сзади схватил меня за волосы, дёрнул так, что в глазах потемнело, а ветку вырвали с такой силой, что ладони загорелись от содранной кожи.

— Ну и что, коровка? — Тощий заломил мою руку за спину, а его дыхание, пропитанное луком и гнилью, обожгло шею. — Развлечёмся?

Я плюнула ему в лицо.

Ответом стал удар в живот. Воздух вырвался из лёгких со стоном, я рухнула на землю, свернувшись калачиком. Но они не остановились. Чьи-то пальцы впились в мои бёдра, пытаясь перевернуть, кто-то тянул за рукав — ткань лопнула с неприличным звуком.

— Чёрт, да она как мешок с камнями, не поднять! — заорал толстогубый. — Тащи её волоком!

Они дёрнули. Я вцепилась в корни, в траву, в что угодно, лишь бы не дать им утащить себя в чащу. Меня тащили по земле, как тушу, камни впивались в бока, ветки хлестали по ногам. А потом — резкая боль в бедре. Тот, что молчал до этого, пнул меня сапогом.

— А-а-а! — вскрик я вырвался сам по себе, и тут же новая волна ярости накрыла с головой. Я извивалась, кусалась, царапалась, но их руки, грубые и жилистые, сжимали всё крепче.

И вдруг — рык.

Не человеческий. Не звериный. Что-то древнее, рвущееся из самой глубины глотки.

Тощий отпустил меня так резко, что я снова шлёпнулась на землю.

Гаррок стоял на ногах. Кровь стекала по его виску, но глаза горели жёлтым огнём. Он шагнул вперёд и первый удар отправил толстогубого в кусты с хрустом ломающихся рёбер. Второй — молнией в челюсть молчаливому. Тощий завопил, выхватывая нож, но орк схватил его за горло и поднял в воздух, как щенка.

— Гаррок, нет! — я встала на колени, протягивая руку. — Не убивай!

Его пальцы сжались сильнее. Тощий забился, лицо стало сизым.

— Они… они этого не стоят, — прошептала я.

Орк взглянул на меня. И бросил бандита на землю, как тряпку.

— Беги. Пока живой.

Троица исчезла в кустах быстрее, чем я успела моргнуть.

Тишина. Только моё прерывистое дыхание и треск веток под ногами Гаррока. Он подошёл, опустился передо мной на колени, его ладони, огромные и тёплые, охватили мои плечи.

— Ты… цела? — его голос был хриплым.

Я не ответила. Слёзы, горячие и солёные, текли сами, капали на его пальцы, на мои порванные рукава, на землю. Всё тело болело, но больнее всего было внутри. От их слов. От их взглядов.

— Неужели я… такая толстая и некрасивая? — я выдохнула это, не ожидая ответа. — Что они вот так…

Гаррок вдруг притянул меня к себе так крепко, что рёбра затрещали. Его губы прижались к моему виску, а потом он прошептал то, чего я не ожидала услышать никогда:

— Пять лет назад...

Его голос прозвучал тихо, словно он боялся, что воспоминания рассыпятся от громких слов. Руки, всё ещё державшие меня, слегка дрогнули.

— ...я впервые увидел тебя на площади.

Он говорил медленно, будто перебирал в уме каждый миг, каждую деталь. Его жёлтые глаза, обычно такие твёрдые, стали мягкими, почти прозрачными от нахлынувших чувств.

— Ты вышла раздавать хлеб голодным. В простом платье, без украшений, с волосами, собранными наспех...

Губы Гаррока дрогнули в полуулыбке, но в ней не было насмешки, только нежность.

— Я стоял в толпе, и ты... случайно коснулась моей руки, когда протягивала буханку старику.

Его пальцы сжали мои чуть сильнее, будто он и сейчас чувствовал то прикосновение.

— Твои пальцы были тёплыми. Мягкими. Как лепестки тех роз, что росли в королевском саду.

Он замолчал, и в этой паузе я услышала всё, что он не решался сказать.

— В ту ночь я не мог уснуть. Перед глазами всё стоял твой образ — как ты наклонилась к ребёнку, поправила ему волосы... как улыбнулась, когда он рассмеялся. Я...

Он резко выдохнул, и его голос стал глубже, интимнее.