Я чувствую, что все его внимание сосредоточено на мне. На моих губах. На моем дыхании. Кончик языка касается моего — коротко, почти осторожно, как вопрос. Не лезет глубже, только дает почувствовать, какой он. Я невольно сильнее цепляюсь за него. Он это чувствует и держит, не давая упасть, ладонь на пояснице такая уверенная, будто знает, что ноги меня уже не держат…

Где-то рядом находится Ник. Я знаю. Я слышу его… Он не уходит. Он стоит в двух шагах и смотрит. Но… это не мешает…

И хуже всего то, что присутствие Ника меня совсем не смущает.

Мне не стыдно, что он видит. Мне… Я не знаю… что я чувствую… Я целую одного, а другой стоит рядом. Мысль о выборе сейчас вообще не приходит мне в голову. И неожиданно мне становится спокойно именно потому, что они оба рядом.

Глеб отрывается первым. Губы остаются приоткрытыми, влажными, во рту еще стоит его вкус. Он прижимается своим лбом к моему, и я чувствую, что он дышит так же рвано, как и я…

— Ты понимаешь, чего сейчас просишь? — спрашивает он шепотом.

Я смотрю ему в глаза. Потом перевожу взгляд на Ника. На красные волосы, черные глаза. Ник смотрит на меня так, что я сразу отвожу глаза.

Потом снова на Глеба.

— Пока нет, — говорю я. — Но хочу понять…

Ник подходит. Делает два шага и оказывается рядом. Я все еще в руках Глеба, но Ник не пытается забрать меня. Он просто берет меня за подбородок двумя пальцами и поворачивает к себе.

— Подумай сама… — говорит он.

Он целует коротко и почти сразу отпускает. Он отпускает меня раньше, чем я успеваю ответить. Я стою между ними с пылающим лицом, все еще не успевая прийти в себя после обоих поцелуев. Все происходящее кажется безумием. Но уйти от них мне сейчас хочется меньше всего.

Глеб долго смотрит на Ника поверх моей головы. Потом говорит тихо:

— Спать. Все.

— Все? — с ухмылкой переспрашивает Ник.

— По отдельности, — отрезает Глеб.

— Ты невыносимый… — вздыхает Ник.

— Я знаю.

Но когда я иду в гостевую, Глеб на секунду ловит меня за запястье. Его большой палец коротко скользит по запястью, и после он отпускает…

Я просыпаюсь в три утра и несколько секунд не понимаю почему. Потом замечаю, как быстро почему-то бьется сердце.

Я лежу в чужой футболке, в чужой гостевой спальне. Одна. Потому что после тех поцелуев мы… Ничего не было после… И я не понимаю почему… Они не похожи на альтруистов, которые спасают бедную сиротку из лап абьюзеров, лечат и отправляют в свободное плаванье. Они меня оба хотят. Но…

Я ворочалась до двух, глядя в потолок, и слушала, как за стеной кто-то из них ходит и тоже не спит…

Телефон на тумбочке вибрирует.

Я не хочу смотреть. Но беру телефон и открываю сообщение.

«Теперь понятно, какая ты на самом деле».

От Ромы. И ниже — фотография. На ней я: позавчерашний вечер, белый корсет, кроличьи ушки и глаза, блестящие от подступающих слез. Стас все-таки успел снять. Или кто-то другой.

Я сажусь на кровати.

Первое, что я чувствую, — стыд. Лицо мгновенно становится горячим. Но нет! Я не могу позволить ему победить надо мной. Не могу!

Какая ты на самом деле…

Я вспоминаю губы Ника на парковке. Руку Глеба на затылке. То, как я стояла пару часов назад между ними и мне было хорошо…

Кто так думает? Кто вообще так может?

Я встаю. Одеваю в темноте джинсы, толстовку, кеды. Не включаю свет. Аккуратно складываю футболку на кровати. Костюм оставляю на стуле. Забирать его я не хочу. Пусть выкинут вместе с ушками…

В гостиной темно. Я иду к лифту на носках, но кеды все равно скрипят. Я замираю после каждого шага, как воришка.

Нажимаю кнопку.

— И куда наш кролик собрался?

Из темноты доносится тихий голос. Я оборачиваюсь.

Ник сидит на диване. В толстовке, с капюшоном на голове. Я не заметила его, потому что он не двигался.

— Не называй меня кроликом… — говорю я.

Автоматически. Как вчера. Только вчера я говорила с вызовом, а сегодня приходится защищаться.

— Почему? — он встает и медленно подходит ко мне. — Ты все время бежишь.

— Я не бегу.

— Ты стоишь у лифта в четыре утра в кедах.

— От вас тоже надо… — вырывается у меня тихо.

Он останавливается в шаге. Смотрит на меня.

Он улыбается.

Улыбка у него получается усталой.

— Беги, — говорит он.

Лифт открывается за моей спиной. Я поворачиваю голову.

Глеб стоит в дверях спальни. Как всегда, сохраняя дистанцию и не переступая за порог. В темноте особенно заметно его бледное лицо. Он не подходит. Не пытается меня остановить. Он просто говорит спокойно:

— Только не рассчитывай, что мы не пойдем следом…

И все.

Никто не двигается. Никто не хватает меня.

Ноги будто прирастают к полу. Свет лифта режет глаза, открытые двери будто зазывают шагнуть внутрь. Но слова Глеба застревают в голове. Никто меня не останавливает. И почему-то я все равно не захожу в лифт.

— Вы сумасшедшие… — тихо шепчу я, отступая от кабины. Лифт, подождав немного, бесшумно закрывается. — Я не понимаю, что вы от меня хотите…

— Идем, — мягко произносит Ник.

Мы все отправляемся на кухню. Ник ставит чайник и делает всем чаю…

Ник ставит передо мной горячую кружку, от которой поднимается пар.

— Пей, кролик.

— Перестань, — голос срывается. — Хватит называть меня кроликом. Пожалуйста…

Ник опирается спиной о столешницу, делая глоток воды, а Глеб садится напротив.

— Это из-за него? — тихо спрашивает Ник.

Я молча достаю телефон, открываю сообщение и кладу его экраном вверх на стол. Глеб наклоняется первым, Ник подходит ближе.

— Рома сам уговорил меня так одеться. А потом… — я говорю все тише. — Устроил все это. Подставил меня. И теперь пишет так, будто монстр здесь — я.

— Ты не монстр и кролики вообще-то безобидные существа… Как и зайцы.

— Кролики и укусить могут, — я всхлипываю.

— А Зайки, кстати? Зайки больно кусаются?

Я поднимаю на них глаза, и слезы все-таки катятся по щекам.

— Не знаю…

— Вот и забей. Просто выкинь его из головы. Он не достоин…

— Вы не понимаете. Он предал меня так легко… Я не понимаю, как можно так легко предать человека, с которым ты почти жил вместе… Если это разойдется, я потом не смогу смотреть людям в глаза. Я больше никогда в жизни не смогу верить мужчинам. Никому из вас. Вы все играете в какие-то свои игры, а мне потом с этим жить.

Глеб медленно отставляет кофе и протягивает руку через стол, не касаясь меня:

— Рома просто трус.

— Он прав, — Ник вздыхает и садится на стул рядом со мной. Он молчит, глядя в свой стакан с водой, а потом криво улыбается. — Знаешь... Предательство — это дрянь. Я тоже когда-то думал, что больше никому не поверю.

Я вытираю лицо рукавом толстовки и смотрю на него.

— Знаешь… у меня тоже был человек, после которого я долго никому ничего не рассказывал.

Я поднимаю на него глаза.

Ник крутит чашку в ладонях.

— Мне было одиннадцать. Был у меня друг, Сашка. Мы вместе со второго класса — домой друг к другу без звонка, летом с утра до ночи на улице. Он знал про меня вообще все. — Ник усмехается, но как-то без удовольствия. — И однажды разболтал одну вещь, которую я ему рассказал только потому, что был уверен: ему можно.

— Какую?

— Неважно. Для одиннадцатилетнего меня — это был конец света.

Он пожимает плечами.

— На следующий день об этом знала половина школы. Через день — вся. Сашка еще и сам смеялся вместе со всеми.

Я смотрю на него.

— Ты его простил?

— Нет.

Ответ звучит сразу.

— Я ему нос разбил.

Несмотря ни на что, у меня вырывается короткий смешок.

— Очень по-взрослому.

— Мне было одиннадцать, какие претензии?

Ник тоже улыбается, а потом снова становится серьезным.

— Я после этого долго рот не открывал. Даже перед Глебом боялся раскрыться. Все казалось: расскажешь человеку что-нибудь настоящее — когда-нибудь он этим воспользуется.