Я киваю. И плачу.

Слезы текут сами, и я больше не пытаюсь их сдерживать. Я плачу всхлипывая отчаянно и некрасиво. Ник спрыгивает с подоконника, усаживается рядом и просто протягивает мне коробку салфеток. Впервые он не произносит вообще ни слова.

Глеб не двигается. Он просто рядом находится. И этого хватает.

Потом становится очень тихо…

Ник уходит на кухню, бросив на ходу, что всегда ест во время стресса. Я слышу, как хлопает холодильник. Город за стеклом медленно гаснет…

Ник приносит мне некрасивый, но такой вкусный бутерброд, что я вгрызаюсь и с наслаждением ем, ощущая, как проходит все вот это напряжение…

Глеб встает. Подходит. Останавливается передо мной, и мне приходится поднять голову, чтобы видеть его лицо.

— У тебя в волосах… — говорит он.

— Что?

— Осталось…

Он протягивает руку и снимает с моих волос, у самого виска, крошечную блестку. Или пушинку от манжеты. Я не вижу что, потому что смотрю не на руку, а на его лицо. Он смотрит на мое.

Теплые пальцы замирают у самого виска, и я чувствую, как под ними сильно бьется пульс. И понимаю, что он его тоже чувствует.

Никто не дышит.

Потом он отступает. Опускает руку и разжимает пальцы. На ладони действительно блестит крошечная серебристая блестка, которая тут же падает на пол.

— Доедай и ложись спать, — говорит он все так же спокойно, но голос его заметно оседает и становится ниже. — Сегодня тебя никто не тронет.

Он уходит, а я так и остаюсь сидеть на пуфе, обхватив колени. На мне его футболка, а висок все еще горит от его прикосновения…

Ник выходит из кухни со своим бутербродом, смотрит на меня, на закрытую дверь спальни, потом снова на меня. Он ничего не говорит. Просто направляется к дивану, но поравнявшись со мной, наклоняется к самому уху так близко, что я чувствую тепло его дыхания на шее:

— Спокойной ночи, не-кролик.

Я чувствую совсем невесомое касание губ у самой мочки. Едва ощутимое, не поцелуй. Такое легко списать на случайность, если захотеть…

Но я не хочу.

И тут я осознаю то, от чего становится не по себе.

Мне нравится, когда он на меня смотрит…

Я просыпаюсь не от будильника и не от лучей солнца даже, что светят, а от запаха кофе и жареного бекона. Секунду лежу с закрытыми глазами, пытаясь сообразить, где нахожусь. Но сразу же открываю их, как только начала вспоминать все что произошло вчера.

Вижу белый потолок, за большим окном только недавно встало солнце и светит прямо на меня… Небо невероятно нежно-розового цвета. Я лежу в чужой широкой постели, простыни пахнут незнакомым порошком. На мне только длинная серая футболка, а волосы рассыпаны по подушке.

И все вчерашнее возвращается разом. Ушки. Зал. «А она послушная»…

Я закрываю лицо руками и лежу так, пока щеки не перестают гореть.

Потом встаю.

План простой: одеться, поблагодарить, вызвать такси, исчезнуть. Я здесь явно лишняя. Я попала сюда случайно. Просто им было неловко бросить меня вчера. Сейчас они проснутся, посмотрят на меня при дневном свете и сами не поймут, что я здесь делаю.

Я и сама не понимаю… Но вполне понимаю, что бояться мне рядом с ними нечего. Они считают меня слабенькой и беззащитной, в руках невыносимого абьюзера и если я и боялась, что они меня возьмут силой или еще хуже, предложат секс втроем… То утром кажется, что это очень глупо. Вряд ли такие популярные и самодостаточные ребята способны трахать все что глупое попадется… Нет, мне совершенно нечего бояться.

Платье лежит на стуле, аккуратно сложено. Не мной. Кто-то из них это сделал, пока я спала. Забрал его из ванной и сложил, как складывают вещи ребенку в садик. Я почему-то еще несколько секунд смотрю на него.

Я не могу надеть это снова. Физически не могу…

Так что я остаюсь в одной тонкой футболке и выхожу.

Ник стоит у плиты босиком, в одних черных штанах, спущенных так низко, что видна линия бедер и начало ямочек над копчиком. На секунду я забываю, зачем вообще сюда шла.

Его спина… Широкая, с четкими лопатками и мышцами, которые медленно перекатываются под кожей каждый раз, когда он помешивает что-то на сковороде. Плечи тяжелые, слегка напряженные, кожа чуть влажная от жара плиты. Татуировка, край которой я вчера только мельком зацепила взглядом, теперь открывается целиком: черные линии плотно обвивают всю левую руку от плеча до запястья — птицы с распахнутыми крыльями, острые перья, языки пламени, которые ползут вверх по ключице и как будто обхватывают кожу. Красные волосы торчат во все стороны, растрепанные и чуть влажные у висков, будто его только что выдернули из постели.

Он напевает себе под нос какую-то дурацкую попсовую мелодию низким, чуть хриплым голосом, и это так не вяжется с полуголым телом, с этими штанами на бедрах и татуировкой, что я замираю в дверях. Футболка вдруг кажется слишком короткой. А между ног становится тепло.

— О, — говорит он, не оборачиваясь. — Кролик проснулся. Ты как любишь яйца?

— Я… не кролик…

— Верно. Забыл…

Он наконец оборачивается, и на его лице все та же дерзкая ухмылка. Судя по ней, он уже что-то задумал. Взгляд быстро проходится по мне сверху вниз, и он, кажется, остается доволен увиденным.

— Как любишь яйца, не-кролик? — спрашивает Ник.

— Глазунью, — говорю я и сама удивляюсь, что отвечаю.

— Хорошо…

Он двумя пальцами снимает со сковородки горячую полоску бекона и протягивает мне. Не на тарелке. Просто протягивает к губам и ждет с той самой ухмылкой. Я должна взять ее рукой. Я знаю, что должна.

Но я откусываю горячющий бекон прямо так, с его пальцев.

Что-то в его лице меняется на долю секунды. Ухмылка исчезает, а потом возвращается — уже другая.

— Ну все, — говорит он хрипло. — Теперь ты мне точно нравишься.

Он поворачивается к плите, а я продолжаю стоять. Ничего не происходит. Никто не смотрит на меня с недоумением. Никто не спрашивает, когда я уйду. Ник просто разбивает яйцо о край сковородки одной рукой и ведет себя так, будто я здесь нахожусь каждое утро. Словно мое присутствие вообще не требует объяснений.

— Садись, — говорит он. — Или помогай. Или стой и смотри, мне тоже нравится.

Я сажусь.

Кухня здесь огромная и светлая, как и вся квартира. В самом центре расположен большой темный кухонный остров, за которым, кажется, можно готовить на двадцать человек. На острове стоит две чашки. Одна с кофе, вторая пустая. Ник, не глядя, наливает в пустую и подвигает ко мне. Потом достает из холодильника молоко и тоже подвигает. Потом сахарницу и ложку.

Я не говорила, что пью с молоком…

— Не смотри так… Обычно девушки пьют с молоком, вот я и автоматом… — замечает он мою реакцию.

Я обхватываю чашку двумя руками и прячу в нее лицо, потому что не знаю, как реагировать, когда кто-то подмечает такие мелочи.

Глеб появляется через десять минут в черной футболке и темных штанах, с мокрыми волосами, зачесанными назад. Утром он словно еще белее. При дневном свете это особенно заметно. Он медленно проходит через кухню и садится напротив меня.

— Доброе утро, — говорит он.

— Доброе.

— Она ест глазунью, — сообщает Ник, ставя перед ним тарелку. — Я так и думал. У нее лицо человека, который ест глазунью.

— Дай проснуться, Ник… — ровно роняет Глеб.

— Я всем кофе сделал и завтрак вот в процессе, а ты вечно недовольный… — фыркает Ник с наигранной обидой.

— Ты уже ей мозг вынес.

— Это было по любви, — говорит Ник и с полунамеком подмигивает.

Глеб смотрит на меня. Потом протягивает руку через стол и смахивает крошку с уголка моих губ. Я вижу, как Ник поднимает брови.

— Ты же вчера сказал, — говорит Ник, — что ей нужно время.

— Вчера да… Но не сегодня, — Глеб убирает руку.

Я наблюдаю за их перепалкой, будто за игрой в теннис. И ничего не понимаю. Слева направо, справа налево. Они перебрасываются фразами, не глядя друг на друга, с такой легкостью, словно знакомы с пеленок. Наверняка так и есть. Я вдруг понимаю, что они очень близкие друзья, наверное. И каким-то образом они друг друга уравновешивают.