Глеб даже ест спокойно, без лишних движений. Один раз смотрит на часы, коротко отвечает на сообщение и кладет телефон экраном вниз. Кажется, он вообще ничего не делает просто так.

Ник, наоборот, постоянно в движении и совершенно не умеет сидеть на месте. За несколько минут он трижды обходит остров с чашкой, говорит с набитым ртом и размахивает вилкой. Постоянно находит новый повод поддеть Глеба. С ним не бывает тихо.

И я смеюсь. Опять. Второй раз за эти сутки, но теперь искренне, прямо до слез. Контраст между серьезным выражением Глеба и возмущенной физиономией Ника до того нелепый, что на несколько секунд я вообще забываю, что должна чувствовать себя здесь неловко.

Ник смотрит на меня, замерев с чашкой у губ.

— Наконец-то, — говорит он Глебу тихо, не сводя с меня глаз.

Глеб ничего не отвечает. Но он тоже смотрит.

Домофон звонит, когда я доедаю.

Ник подходит, смотрит на экран и тут же напрягается. Он моментально теряет всю свою расслабленность и замирает.

— Ну надо же, — говорит он. — К нам гости. Надо бы потрясти потом всех, кто мог бы дать твой адрес.

— Кто там? — спрашивает Глеб, хотя по его лицу видно, что он уже знает.

— Наш герой вечера.

Мне не нужно спрашивать, кого он имеет в виду. Вероятно, Глеб вообще спросил только чтобы Ник ответил, для меня. Я сразу же чувствую, как холодеют руки.

— Не открывай, — говорит Глеб.

— Нет, — говорю я. — Открой.

Оба поворачиваются ко мне. Я сама не понимаю, зачем это сказала. Просто знаю, что если не открыть сейчас, он начнет звонить, потом будет стоять внизу, писать, а в итоге будет настаивать и преследовать меня. Так было всегда. Лучше сейчас.

Ник смотрит на Глеба. Глеб — на меня. Потом коротко кивает.

Лифт открывается прямо в прихожую, и Рома входит так, будто это его квартира.

Он выглядит плохо. Я никогда его таким не видела: небритый, глаза красные, на нем та же рубашка, что была вчера. От него пахнет выпитым, сигаретным дымом и чем-то кислым. Тем не менее он входит по-хозяйски. Впрочем, он всегда так ходит.

— Даша… — начинает он.

А потом он видит меня в чужой футболке, в компании двоих мужчин. На секунду он теряется. Потом взгляд становится привычно злым.

— Собирайся! — рявкает он.

И самое страшное — мое тело начинает двигаться.

Я чувствую, как напрягаются бедра, как ладони упираются в стол, как весь мой организм готов подняться и пойти за ним. Потому что он сказал. Потому что так было всегда…

Глеб замечает.

Он видит это движение. Я жду, что он скажет «сиди», или «не смей», или «никуда ты не пойдешь». Как в кино. Как сказал бы Рома, если бы был на его месте.

Он не говорит.

Он кладет вилку. Спокойно. И смотрит не на Рому, а на меня. Изучает своими прозрачными глазами, в которых нет ничего, что помогло бы мне сейчас принять решение. Ни приказа, ни просьбы. Он просто ждет, пока я сама решу.

— Если хочешь уйти — уходи, — говорит он, чуть помогая мне выбрать верно. — Если не хочешь — тебе не нужно сейчас уходить.

И все.

Больше ничего. Он не держит меня. Не закрывает собой. Он не решает за меня. И от этого я вдруг не знаю, что делать.

И я замираю. Ни туда, ни сюда.

Рома видит это. И сразу понимает, куда давить.

— Ты серьезно? — он коротко и гадко смеется. — Даш, ты реально думаешь, что им нужна ты? Посмотри на себя и посмотри на них, — он кивает на Ника, на Глеба, на квартиру. — Им просто весело отбить девушку у знакомого. Это спорт. Ты — спор. Еще один. Только ты об этом еще не знаешь.

И я сразу ему верю. Потому что с самого утра думаю ровно то же самое. Я лишняя. Я случайность. Я для них шутка, как была для него.

Ты — спор. Ты — спор. Ты — спор.

Я смотрю на Ника.

Он стоит у стены. Его лицо каменеет, губы сжаты в линию, а рука уже не в кармане. Он делает шаг вперед. Один. Но по его взгляду я сразу понимаю, что второй шаг закончится ударом в челюсть.

— Ник…

Глеб даже не встает. Просто зовет его. Ник замирает и остается на месте. Я вижу, чего ему это стоит, как ходят желваки, как пальцы сжимаются и разжимаются.

Никто не отвечает Роме.

Они молчат. Ник не бросается спорить, Глеб тоже ничего не говорит.

И только через несколько секунд до меня доходит, почему.

Отвечать здесь нужно мне.

Я встаю. Ноги дрожат, но держат. Я стою перед Ромой в чужой футболке, босиком, с растрепанными волосами, без грамма косметики. И впервые за полтора года не пытаюсь угадать, что он хочет от меня услышать.

— Уходи, — говорю я.

Он моргает.

— Что?

— Уходи, Рома.

— Даш, ты…

— Я сказала, уходи, — и мой голос не дрогнул, хотя я ждала, что он сорвется. — Твои вещи я соберу и отдам. Ключи оставь у консьержа. Я не хочу тебя видеть.

Он несколько секунд смотрит на меня, явно не понимая, что делать дальше. А потом в его глазах появляется тот самый вопрос, на который я всегда попадалась:

— Ты выбираешь их?

Ты выбираешь их. Не меня. Ты предаешь. Ты плохая. Ты неблагодарная.

Но нет.

— Нет, — говорю я. — Сейчас я впервые выбираю себя.

Когда за ним закрывается лифт, я быстро опускаюсь на корточки.

Прямо там, посреди прихожей, потому что ноги больше не держат. Я не плачу. Я просто сижу, обняв колени, и смотрю на закрытые двери лифта. Я жду, что станет больно, но пока ничего не чувствую.

Полтора года. Первая любовь. Первый секс, когда я получила наслаждение… Рома даже был первым, от кого меня не воротило…

Первое «выходи за меня», сказанное в шутку в три часа ночи под пиццу. Первое «ты меня бесишь». Первое «прости».

Все это уехало на лифте вместе с ним — в мятой рубашке и с запахом перегара.

Ник садится рядом. Просто садится плечом к плечу, спиной к стене, и не говорит ничего. Глеб остается сидеть, скрестив руки, и смотрит в окно. Он молчит, но его молчание не давит… Мне так хорошо рядом с ними…

— Мне плохо… — тихо шепчу я, уткнувшись лицом в колени и едва сдерживая подступающие слезы.

— Знаю, — отзывается Ник.

— Я просто… не знаю, что делать… — всхлипываю я, сильнее сжимая руки.

— Знаю, — повторяет он мягко.

Пауза.

— Я знаю, что делать, — говорит он вдруг и поворачивается ко мне. По его лицу я сразу понимаю: он что-то придумал. — День отменяется.

— Что? — хлопаю я ресницами, соображая слишком медленно.

— День отменяется, — он вскакивает и протягивает мне руку. — Ни дел, ни планов, ни разговоров о нем. Вставай, не-кролик. Мы уходим.

— Куда? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — ухмыляется он. — В этом и суть.

Я нерешительно перевожу взгляд с его широкой ладони на Глеба. Тот привычно бросает быстрый взгляд на циферблат — у него наверняка на сегодня уже все расписано. Но вдруг он замирает. Смотрит на меня, потом расстегивает ремешок, снимает свои часы, кладет их на тумбочку и ровно говорит:

— Сперва заедем за одеждой.

— У меня есть… — возражаю я. — Одежда… И каблуки есть… Может, домой….

— Нет, у меня нет желания вечно его лицезреть на вечеринках и терпеть его попытки подружиться, — повторяет он. — И сам я не поеду туда, где могу его встретить…

Мы заезжаем в магазин, где я примеряю белые кеды на размер больше, чем нужно. Ник настаивает на этом, объясняя, что обувь должна сидеть свободно. Потом я выбираю джинсы и черную толстовку с капюшоном. Когда я выхожу из примерочной, Ник смотрит на меня и говорит:

— Ну все, теперь ты наша.

Я не знаю, что это значит. И не спрашиваю.

Глеб достает карту раньше, чем я успеваю открыть кошелек.

— Нет, — говорю я. — Стоп. Я сама.

— Даша…

— Нет, серьезно, — я смотрю ему прямо в глаза. — Я не бездомная и не бедная. У меня есть деньги, есть работа, есть родители. Я здесь не потому, что мне некуда деться. А потому, что домой сейчас — это в сто раз проще. Домой я всегда успею вернуться. Сейчас не хочу…