Тишина. Ник за моей спиной тихо присвистывает.

Глеб несколько секунд смотрит на меня, потом коротко кивает и убирает карту.

— Хорошо.

— Хорошо? — я не верю, что это так просто.

— Ты платишь за себя тут. А мы платим за все остальное, раз так принципиально. Я заплачу за зайца, которого выиграю тебе в тире. Это не обсуждается…

— Какого зайца? — спрашиваю я, удивленно подняв брови.

— Увидишь.

Я плачу. Кассирша смотрит на нас троих с любопытством, но мне сейчас все равно.

А потом мы садимся в машину. Она черная, низкая, с громким рычащим мотором. Ник за рулем, Глеб сзади, я устраиваюсь на переднем сиденье. Окно открыто, волосы лезут в рот, музыку приходится перекрикивать. Город быстро проносится мимо. На улице светит мягкое сентябрьское солнце.

— Рассказывай, — кричит Ник сквозь музыку.

— Что?

— Что бы ты хотела сделать с ним в отношениях?!

Я не понимаю что он имеет в виду. Он убавляет звук.

— Что ты хотела сделать, а он каждый раз отговаривал?

Я хочу сказать — ничего… Потом хочу ответить, что Рома вроде ничего не запрещал… Но солнце приятно греет кожу, ветер треплет волосы, и я говорю:

— Парк аттракционов.

— Что?

— Я хотела в парк аттракционов. Он сказал, что это детский сад.

Ник смотрит на меня. Потом в зеркало заднего вида, на Глеба.

— Еще, — говорит Глеб сзади.

— В караоке, — я уже не останавливаюсь. — Он говорил, что это позорище. Бургеры ночью — разжиреешь. А рвануть к морю без плана, просто сесть и поехать, — это глупость, мол, взрослые люди так не делают…

Тишина в машине.

— Выбирай одно, — говорит Глеб.

— Что?

— Любую глупость. Выбирай.

Я поворачиваюсь к нему. Он сидит, откинувшись назад. Ветер растрепал его светлые волосы, а сам он смотрит на меня очень внимательно и серьезно. Похоже, он действительно ждет ответа.

— Только одно? — спрашиваю я.

— Пока. Посмотрим, сколько успеем.

— Парк, — говорю я. И слышу, как Ник в ответ хмыкает и давит на газ.

Мы успеваем все.

В парке сперва катаемся на колесе обозрения. Я визжу от страха, когда Ник раскачивает кабинку. В пальцах от страха высоты покалывает, колени сами сводятся. Глеб смеется сдержанно, мужественно вцепившись в ручки. Кабинка крошечная, и мы сидим тесно прижавшись друг к другу: с обеих сторон жар чужого тела, кожа к коже… Это немного дезориентирует меня…

Когда кабинка доходит до верхней точки, я вцепляюсь пальцами в сиденье. Ладони мгновенно становятся влажными. Ник кладет ладонь мне на колено и медленно ведет выше. Я не убираю. Ладонь горячая, тяжелая, пальцы чуть разведены — большой палец ложится на внутреннюю сторону бедра… и остается там. Он словно нарочно отвлекает меня… Жар от ладони расползается вверх, к паху, и низ живота сводит короткой, приторно-сладкой судорогой.

Я смотрю вниз и чувствую, как с другой стороны Глеб чуть сдвигается. Его твердое и теплое плечо теперь плотно прижато к моему… и он не отодвигается. Через тонкую ткань ощущается тепло его кожи и то, как он дышит теперь чуть чаще. Бедро касается моего. Он не двигается.

— Высоко, — говорю я, чтобы что-то сказать. Голос выходит тише и чуть сбивчивее, в горле сухо.

— Очень, — соглашается Ник, и его пальцы сжимаются на моем бедре.

Сжатие короткое, уверенное. Между ног становится влажно так резко, что я на секунду перестаю дышать. В висках бешенно стучит.

А потом Глеб чуть отвлекается, а Ник убирает руку.

На секунду в голове становится тихо. Что это было?..

Потом мы едим сахарную вату. Она липнет к пальцам, к губам, к волосам Ника, и он слизывает ее с моей ладони, прежде чем я успеваю отдернуть руку. Просто наклоняется и быстро слизывает, нагло глядя мне в глаза. Я так и остаюсь с поднятой рукой.

В тире Глеб выбивает все, что можно выбить, даже не меняясь в лице. Он вручает мне гигантского плюшевого зайца, и Ник ржет:

— Ну конечно. Заяц. У тебя вообще есть чувство меры?

— Нет, — спокойно отвечает Глеб, улыбаясь.

Потом было караоке…

Маленькое помещение в подвале с липкими столами и диско-шаром под потолком. Сначала я прячусь за стаканом, а потом Ник хватает микрофон и поет что-то из девяностых так ужасно и так громко, что я перестаю стесняться. И тоже пою. Плохо. Громко. Со слезами на глазах.

Глеб не поет. Он спокойно сидит, откинувшись на спинку дивана, и рассматривает меня.

Когда я сажусь рядом, запыхавшаяся, с горящими щеками, он наклоняется к самому уху, чтобы перекричать музыку. Только он не кричит, а с придыханием, тихо говорит:

— Фальшивишь страшно. Продолжай…

Я почему-то улыбаюсь еще сильнее.

Ник в этот момент возвращается с микрофоном и садится с другой стороны. Он кладет руку на спинку дивана за моей головой, и я снова оказываюсь зажата между ними. Но мне совершенно не хочется двигаться… Или встать, чтобы не быть с ними так близко…

Мы едим бургеры в час ночи. Прямо в машине на парковке. Жир течет по пальцам, и впервые мне совершенно все равно. И никто не комментирует мою фигуру.

На море мы не успеваем, потому что оно как бы слишком далеко… Но Глеб обещает, что может быть, в следующий раз… Я ничего не отвечаю. Слишком хочется ему поверить…

И весь день…

Я чувствую обоих, но ощущается это совершенно по-разному. Рядом с каждым из них это ощущается все иначе. Прикосновения, шепот, улыбки и намеки… Все так странно и так хорошо одновременно…

Ник все время трогает. Ловит за запястье, когда я спотыкаюсь. Кладет ладонь на затылок, когда наклоняется что-то сказать. Дергает за капюшон. Смеется мне в ухо. Он трогает меня так естественно, будто даже не думает об этом.

Глеб смотрит много на меня. Рассматривает. О чем-то думает постоянно… Он почти не касается, но всегда рядом, словно стеной защищая меня от этого мира…

Ник действует сразу. Глеб почти ничего не делает, и от этого почему-то хуже.

И я не знаю, что делать с тем, что мне нравится и то и другое.

Это происходит на парковке над рекой.

Ник вышел из машины покурить, Глеб отошел к парапету ответить на звонок. Я сама не замечаю, как выхожу следом. Река внизу черная, с оранжевыми пятнами фонарей. Уже давно стоит ночь… Ветер холодный. Ник стоит, опершись о капот. Когда я подхожу, он гасит сигарету и поворачивается ко мне.

И не ухмыляется привычно. Просто смотрит. Под фонарем его красные волосы выглядят еще ярче. Темные глаза кажутся совсем черными.

— Сегодня тебе было хорошо? — спрашивает он тихо.

— Сегодня было… — я не нахожу слова. — Да. Очень.

— Хорошо.

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. Еще шаг и он прижимает меня к себе. На таком расстоянии я чувствую тепло его тела. Вижу шрам на скуле совсем близко. И вижу, как он смотрит на мои губы.

Он наклоняется.

И останавливается в сантиметре.

— Можно? — говорит он.

Одно слово. Хрипло. Его дыхание касается моих губ.

И я замираю.

Не от страха. От того, что меня никогда об этом не спрашивали. Ни разу за полтора года. Рома целовал, когда хотел. Трогал, когда хотел. Приходил, когда хотел. И я думала, что так и надо, что это и есть страсть — когда не спрашивают. А до Ромы… Надо мной, правда, издевались и похуже…

А тут… Почему-то именно от этого короткого вопроса меня прошибает сильнее всего.

Я не отвечаю. Я поднимаюсь на носки и целую его сама — сначала только прижимаюсь губами, коротко, почти неуверенно.

Он на мгновение медлит. А потом отвечает жестко и жадно. Одна рука ложится на затылок, пальцы зарываются в волосы и чуть оттягивают голову назад, другая — на поясницу, ладонью вдавливая меня в себя. Он прижимает меня вплотную: грудь к груди, бедра к бедрам, жара его тела бьет сразу сквозь одежду. Это совсем не похоже на «нежно». Но мне нравится…

Я сначала теряюсь — слишком резко, слишком близко, слишком много… Через секунду уже отвечаю ему так же. Губы у него горячие и чуть горькие от дыма, суховатые по краю… Он раскрывает мне рот своим, и язык касается моего. Не глубоко, не жадно до конца, только чтобы дать почувствовать вкус: дым, тепло, чуть солоноватый привкус его кожи… Он целует так же, как делает все остальное: без колебаний, будто имеет на это право…