— Не холодно, — он даже не поднимает глаз. — Оставь.

Ник стоит немного дальше, курит и не отрывает от меня взгляда, словно сильно удивлен моим присутствием. Под фонарем его яркие красные волосы будто светятся словно, а дым от сигареты поднимается и растворяется в ночном воздухе. Только сейчас я замечаю у него на щеке тонкий белый шрам. Раньше, когда я смотрела на него издалека, этих деталей видно не было — он казался просто знакомым Ромы. А теперь передо мной человек со шрамом, который внимательно всматривается в меня.

— Тебе куда? — спрашивает он. — Адрес скажи, я водителю скину.

И я открываю рот, чтобы назвать улицу, номер дома. Я помню все это, живу там второй год, но вдруг не могу произнести вслух.

Потому что я отчетливо вижу нашу квартиру. Синюю зубную щетку в стакане рядом с моей. Забытую толстовку, привычно висящую на спинке стула. Впитавшийся в подушки знакомый запах парфюма и табака. И его самого. Как он приедет и войдет в квартиру, потому что у него есть ключи от квартиры, сядет на край кровати, возьмет меня за руку и скажет:

— Даш, ну ты чего. Ну прости. Ну я дурак. Ты же знаешь, что я тебя люблю.

И я знаю, что будет дальше. Знаю так точно… Я заплачу, он обнимет, мы займемся сексом и утром все станет как раньше. И через месяц будет новая шутка…

Такси выезжает из-за деревьев, желтые фары скользят по гравию.

— Я не хочу домой, — говорю я.

Оба поворачиваются ко мне.

— Что? — удивленно спрашивает Ник.

— Я не хочу домой, — голос мой, но я его не узнаю. — Там его вещи. Он приедет. Он всегда приезжает и… Я не хочу.

Ник тушит сигарету.

— Тогда куда?

— Не знаю.

Это правда. Я не знаю. Приехать к Ксюше в два часа ночи, в костюме кролика, с размазанной тушью? Рвануть к родителям, чтобы мама встретила и молча увела домой? Я стою посреди чужого двора и понимаю, что мне двадцать два, что у меня есть куда пойти… но…

Такси останавливается рядом.

Глеб наклоняется к окну и называет какой-то адрес в центре. Затем он выпрямляется и впервые смотрит мне прямо в глаза. Они у него очень светлые, буквально прозрачные, ледяный. Но я не замечаю в них равнодушия — только пристальное, глубокое внимание, сосредоточенное полностью на мне.

— Ты ела? — спросил Глеб, слегка наклонив голову.

— Что? — переспросила я, не сразу сообразив, о чем он.

— Сегодня. Ты что-нибудь ела?

Я пытаюсь вспомнить. Утром кофе. И все. Я так нервничала, что не могла кушать…

— Нет, — наконец тихо призналась я.

— Тогда поехали есть.

Мы едем в город и довольно быстро добираемся до шикарного ресторана на крыше какого-то многоэтажного здания.

Город отсюда виднеется далеко внизу и светится разноцветными огнями: желтые полосы улиц, красные стопы машин, зеленые вспышки светофоров и темная гладь реки у самого горизонта. Стекла здесь от пола до потолка, и кажется, что стен нет вовсе…

И если сделать шаг вперед, полетишь.

Внутри царит мягкий полумрак. Свечи на столах в низких стеклянных чашах. Настоящий рояль в углу, за которым никто не сидит, но крышка открыта, будто музыкант вышел на минуту. Белоснежные тяжелые скатерти спускаются почти до самого пола. Серебро приборов тускло мерцает, отражая огоньки свечей. Пахнет свежей выпечкой, трюфелем и чем-то еще.

Людей почти нет. В дальнем углу сидит пара, которая держится за руки. За барной стойкой устроился мужчина, уткнувшись в экран ноутбука. Молодой официант сохраняет спокойное выражение лица, на котором не проскакивает ни одного лишнего выражения, когда он видит нас: двух уверенных мужчин и сжавшуюся от неловкости девушку. Он только медленно, ведет нас к столу у самого окна. Наверное, он видел и не такое. Хотя я не уверена.

Я сижу в костюме кролика под мужским пиджаком на четырнадцатом этаже, напротив двух мужчин, о которых Рома говорил с придыханием, и передо мной ставят тарелку с пастой.

Это самый абсурдный вечер в моей жизни. И почему-то я не хочу, чтобы он заканчивался.

— Ешь, — говорит Глеб.

— Я не могу есть, — я смотрю на пасту, как на сложную задачу. — У меня корсет под платьем…

— Расшнуруй.

— Здесь? — я давлюсь воздухом.

— Я отвернусь, — предлагает Ник с самым честным лицом и тут же, не выдержав, ухмыляется одним углом рта. — Нет, вру. Не отвернусь.

Я перевожу на него взгляд. Он смотрит прямо на меня, а на его лице столько наглого веселья, что я выдыхаю. Еще не смеюсь, но уже близка к этому.

— Ты всегда такой? — спрашиваю я, и в голосе, к моему собственному удивлению, что-то похожее на вызов.

— Какой?

— Наглый.

— Не, — он накручивает на вилку свою пасту с абсолютно невозмутимым видом, и только глаза блестят. — Иногда я сплю.

Глеб молча расстегивает часы, откладывает их на стол, будто устраивается здесь надолго, и придвигает ко мне хлеб. Просто придвигает. Не смотрит на меня. Я молча беру кусок и ем. И это самый вкусный хлеб в моей жизни.

Телефон лежит экраном вверх рядом с тарелкой.

Он загорается.

«Прости».

Я переворачиваю его. Через минуту он вибрирует снова, но я уже не смотю и молча ем дальше. Ник рассказывает, как в прошлом году они с Глебом застряли на три дня в аэропорту в Стамбуле.

— Я не спал в пиджаке, что ты несешь? — роняет Глеб.

— Ты спал. Ты храпел, блять, на всю випку..

— Я не храплю…

— Ты храпишь, как турбина, — Ник поворачивается ко мне и понижает голос до шепота. — Люди на соседних гейтах просыпались.

— Я не храплю, Ник.

Голос у Глеба ровный, но на скуле дергается мышца, и я вдруг понимаю, что ему это действительно неприятно. А Ник это знает, и делает нарочно. Делает это для меня.

И тут я смеюсь. Первый раз за вечер. Смех выходит странный, сдавленный, и я прикрываю рот пушистой манжетой. Ник смотрит на меня с таким торжеством, будто выиграл кубок.

Телефон вибрирует снова.

Я переворачиваю его на секунду, чтобы отключить совсем.

«Ты где?»

«Не устраивай цирк».

«Ты реально уехала с ними?»

«Даша, возьми трубку».

Двенадцать пропущенных. Я не заметила, что их так много.

— Он пишет, — говорю я вслух, зачем-то. Голос звучит по-детски тонко, и я его ненавижу.

— Ага, — Глеб не поднимает глаз от тарелки. — Ты смотришь на телефон каждую минуту.

— Я не…

— Каждую минуту, ага, — он наконец смотрит на меня. — Ты вовсе не обязана брать трубку после всего что он сделал.

Я блокирую экран. Кладу телефон в карман его пиджака. Пиджак от этого становится еще тяжелее.

— Ты замерзла? — спрашивает он.

— Нет.

— У тебя губы синие.

Это правда. Пальцы тоже холодные. Я держала их под столом, чтобы никто не видел.

Ник подзывает официанта, что-то говорит, и через минуту передо мной ставят большую чашку какао с зефиром. Такие обычно приносят детям. Я смотрю на нее, потом на него.

— Что? — он вскидывает брови, и красные пряди падают на лоб. — Ты выглядишь как человек, которому нужно какао. Не спорь.

Я обхватываю чашку ладонями и какое-то время просто вдыхаю приятный аромат. Делаю глоток, и молочная пенка, конечно же, остается на верхней губе. Я чувствую это и тянусь за салфеткой.

Ник успевает раньше.

Он просто наклоняется через стол и медленно стирает пену большим пальцем от уголка к середине, глядя не на губы, а мне в глаза. Потом облизывает палец. Не прячась. С таким видом, будто это самая естественная вещь на свете.

— Сладко… — сообщает он.

Я забываю, как глотать.

— Ник, — говорит Глеб, не поднимая головы от тарелки.

Его голос звучит совершенно спокойно. Ник откидывается назад, как будто его дернули за поводок, но ухмыляется мне так, что становится ясно: он и не думал слушаться. Он просто решил подождать.

— Мы, кстати, уже встречались, — говорит Ник. — Ты не помнишь?

Я поднимаю голову. А Ник продолжает:

— Мельком. На дне рождения Ромы, зимой. Ты тогда стояла у бара в черном платье и весь вечер собирала за всеми стаканы.