Я вспоминаю длинный стол, толпу незнакомых людей, и Рому, который знакомил меня со всеми и никого не представлял мне. Две фигуры в дальнем углу. Кажется. Но я не уверена.

— И на корпоративе. И в «Гранате», в июне. Ты приехала за ним, а он был в хлам, — Ник говорит это буднично, словно перечисляет список покупок. — Ты его тогда на плече тащила до машины. Он тебе что-то орал…

Мне становится жарко. Я не помню, чтобы там был кто-то еще. Я тогда вообще никого не замечала, кроме Ромы.

— Вы это видели? — щеки горят так, что, кажется, можно греть руки.

— Мы много чего видели, — говорит Глеб тихо, и его светлые глаза темнеют, как небо перед грозой.

И я понимаю, что они давно заметили меня. Они наблюдали за мной. И запомнили. А я даже не догадывалась, что привлекала столько внимания.

— Я еще тогда спросил Рому, — говорит Ник, откидываясь на спинку стула, — за какие заслуги такому придурку досталась такая девушка.

Глеб медленно поворачивает к нему голову и предостерегающе обрывает его:

— Ник…

— Что? — Ник даже не думает смущаться. Он смотрит прямо и нагло, усмехаясь без малейшей тени веселья. — Она все равно когда-нибудь должна была узнать.

Квартира Глеба занимает весь верхний этаж.

Лифт открывается прямо в квартире.

Сначала — небольшая прихожая, а за ней огромное, почти пустое пространство. Тихое настолько, что я невольно начинаю идти тише.

Три стены здесь стеклянные. За ними раскинулся ночной город — тот же, что я видела из ресторана, только теперь он кажется ближе. Темный пол, огромный диван, на котором спокойно поместятся трое, и целая стена книг. Не аккуратных декоративных томиков, а настоящих — с потертыми корешками, торчащими закладками, следами чтения…

В квартире почти идеальный порядок. Только на столе осталась чашка, а на подлокотнике дивана валяется черная толстовка с красным капюшоном.

— Он живет сам?.. — тихо спрашиваю я Ника, кивая на толстовку.

— Я тут ночую тоже, — поправляет Ник. — Иногда. Когда лень ехать к себе.

— Всегда ты тут ночуешь, вообще-то, — говорит Глеб из глубины квартиры.

Он возвращается с вещами: серая футболка, черные спортивные штаны, и все это такого размера, что в это, наверное, поместились бы две меня.

— Ванная там. Тебе нужно переодеться.

Он произносит это без какого-либо давления, просто как очевидный факт. И протягивает вещи.

В ванной я долго не могу расшнуровать корсет.

Пальцы не слушаются. Я дергаю ленты, они запутываются, я дергаю снова, и случайно встречаюсь взглядом с собственным отражением. Только сейчас до меня доходит, как я выгляжу. Каждая деталь этого дурацкого костюма будто насмехается надо мной. Жалкий белый кролик, которого достали из шляпы и выставили напоказ.

Я снимаю ушки. Кладу их на край раковины. Затем стягиваю с себя все остальное.

Я умываюсь, смывая черные потеки туши. Смотрю в зеркало: лицо чистое, блесток больше нет, глаза покраснели. Я смотрю на это отражение и понимаю, что отвыкла видеть себя такой.

Футболка пахнет им. Стиральным порошком еще. Штаны приходится закатать и сверху, и снизу

Я выхожу.

И вот что странно… без ушек, без корсета, без чулок я чувствую себя перед ними в сто раз более голой, чем была.

Потому что теперь на мне нет костюма и никаких масок.

Ник сидит на подоконнике с ногами и смотрит на меня. На секунду он замирает, и выражение его лица меняется. Взгляд скользит по светлым волосам, по голым ключицам в вырезе чужой футболки, по закатанным штанам — и возвращается к глазам. Он сглатывает. Я вижу, как двигается его кадык.

— О, — говорит он. — Привет.

— Привет.

— Знаешь, — он наклоняет голову набок, и взгляд снова ползет вниз, — на нем эта футболка никогда так шикарно не сидела.

— Ник, — раздается из кресла.

— Я констатирую факт. Мне нельзя констатировать факты?

— Не эти.

— А какие можно? — Ник поворачивается ко мне и понижает голос до заговорщицкого. — Он ревнует. К футболке.

Я чувствую, как краснею, и одергиваю подол. Становится только хуже, потому что теперь оба смотрят на мои руки.

Глеб сидит в кресле с чашкой. Без пиджака, без галстука, ворот расстегнут, белые волосы растрепаны. Сейчас он кажется еще опаснее, как расслабленный хищник, застывший перед броском. Он смотрит долго и ничего не говорит. Просто отодвигает ногой пуф ближе к себе и Нику. Я сажусь между ними.

— Чем ты вообще занимаешься? — спрашивает Ник. — Помимо того, что таскаешь на себе пьяных придурков…

— Учусь. Четвертый курс, филфак, — я пожимаю плечами, футболка сползает с одного плеча, и я подтягиваю ее обратно. — И работаю в кофейне возле универа. По вечерам.

— Филфак, — повторяет Ник с таким видом, будто я сказала «космонавт». — То есть ты читаешь книги… По собственной воле.

— Иногда даже толстые.

— Глеб, у нее есть с тобой общее увлечение. Это редкость. Обычно с ним можно говорить только о цифрах и о том, что он всегда прав.

— Потому что обычно я прав, — отзывается Глеб.

— Видишь?

Я смотрю на стену книг за его спиной. Потрепанные корешки. Закладки из чеков.

— Рома говорил, что филфак — это «для тех, кто не смог поступить на что-то нормальное», — говорю я и сама не понимаю, зачем.

Ник перестает улыбаться.

— Ты же понимаешь, что ты в нездоровых отношениях? — спрашивает Глеб

— День рождения. Корпоратив осенью, где ты сидела в углу, а он весь вечер танцевал с той брюнеткой. Ресторан. Потом «Гранат». Потом эта вечеринка… — Ник кивает в сторону окна, будто вечеринка все еще где-то там.

— Он не танцевал с брюнеткой, — говорю я. — Он просто…

И останавливаюсь. Потому что я помню эту брюнетку. Помню, как он весь вечер клал ей руку на талию, когда думал, что я не вижу. И как потом сказал: «Да ладно, это Марина, она просто моя знакомая, ты чего, ревнуешь? Вот это мне и не нравится в тебе».

— Он не всегда такой, — говорю я, но голос срывается на шепот, и я сама слышу, как неуверенно он звучит.

Ник смотрит на меня, чуть склонив голову набок.

— Это самая плохая реклама отношений, которую я слышал.

— Ник, — предупреждает Глеб, не повышая голоса, но так, что у меня по спине проходит холодок.

— Что? Она сама сказала. «Не всегда». То есть иногда все же…

— Ник, не стоит пугать зайку.

Ник поднимает ладони и умолкает. Но Глеб не заступается за меня, как я на секунду думаю. Он опускает чашку, подается вперед и опирается локтями о колени. Его вопрос звучит еще хуже, потому что в нем нет ни капли осуждения, только спокойствие.

— Сколько раз он уже делал что-то подобное?

Я хочу сказать, что ничего подобного раньше не было, что это впервые. Но не могу выговорить ни слова. В голове, сменяя друг друга, всплывают воспоминания…

Фото. Он выложил мою фотографию в купальнике с подписью «когда просил не есть после шести, а она не слушала». Я попросила тогда удалить. Он отмахнулся, уверяя, что это просто смешная шутка.

«Слушай, ты бы не надевала это платье, у тебя в нем беда как у тетки старой».

«Вон та девушка — видишь? Вот так надо одеваться».

Все мои подруги были для него «странными», все мои мысли и идеи — чем-то несерьезным. А всю мою боль он постоянно обесценивал, утверждая, что я все драматизирую.

Шутки. Шутки. Шутки.

И я впервые вижу это не как отдельные вечера, которые можно объяснить усталостью, работой или плохим настроением. Я вижу линию. Одну ровную линию, длиной в полтора года. И на каждой ее отметке я все больше уходила в себя и сжималась от боли.

— Много, — говорю я.

Я произношу это почти беззвучно. Никто не отвечает. Ник смотрит в окно. Глеб смотрит на меня, и я чувствую этот взгляд кожей.

— Ты можешь вернуться к нему завтра, — говорит он наконец. — Это будет твое решение. Я не буду тебя отговаривать, — пауза. — Но хотя бы сегодня… не оправдывай его…