Я выдыхаю ему в рот и хватаюсь за его футболку, чтобы не упасть. Ткань сминается в кулаках. Колени уже не держат.

Когда он отпускает, губы остаются припухшими и мокрыми, во рту еще стоит его вкус. У меня дрожат колени и я еле стою на ногах…

— Ну вот, — говорит он хрипло. — Теперь ты точно наша.

Я оборачиваюсь. Не знаю зачем. Просто оборачиваюсь.

Глеб стоит у парапета. Телефон в опущенной руке. Он не звонит. Он не отвернулся. Он смотрел. Смотрел на нас…

Я ловлю себя совсем на другом желании. Мне не становится неловко. Наоборот. Мне вдруг хочется, чтобы он ревновал. Мне хочется хоть какой-нибудь реакции — чтобы он подошел, оттолкнул Ника или притянул меня, сказал хоть что-нибудь, только перестал смотреть так спокойно…

Я иду к нему. Ник за спиной молчит.

Глеб не двигается. Ветер треплет его белые волосы, а лицо остается спокойным.

Я останавливаюсь в шаге и встречаюсь с ним взглядом.

— Не смотри на меня так, Даша, — говорит он низким ровным голосом.

— Как?

Он молчит секунду. Его взгляд на секунду опускается к моим губам, еще влажным от поцелуя.

— Будто хочешь проверить, что будет, если я действительно отреагирую на это…

Обратно мы едем молча.

Ник за рулем. Музыка на этот раз не орет. Из колонок доносится лишь тихое бормотание низкого женского голоса. За окнами мелькают фонари и темные дома. Я сижу впереди, с плюшевым зайцем на коленях, и чувствую затылком взгляд Глеба. Но не поворачиваюсь. Не могу.

Губы до сих пор горят. Ник иногда задевает мой локоть. Каждое случайное касание я замечаю слишком хорошо и слишком остро реагирую. А сзади Глеб за всю дорогу не произносит ни слова, и от этого только хуже…

«Не смотри на меня так, Даша».

Я прокручиваю это в голове, и каждый раз мне хочется обернуться назад.

Едва очутившись в квартире, Глеб уходит к себе. Он сухо роняет пожелание доброй ночи, и дверь спальни бесшумно за ним закрывается. Ник бросает ключи на тумбу и садится на диван, раскинув руки по спинке и откинув голову. Он смотрит в потолок.

— Иди сюда, — говорит он, не поворачивая головы.

Я иду. Сажусь рядом, не вплотную. Заяц остается у двери.

— Он злится? — спрашиваю я.

— Кто?

— Глеб…

Ник наконец поворачивает голову. Смотрит на меня из-под ресниц, а уголок его рта изогнулся в насмешке.

— Он не злится. Если бы злился, было бы проще.

— Из-за того, что я… что мы…

— Из-за того, что ты меня поцеловала? — он говорит это легко и спокойно. — Нет.

— Тогда почему он это сказал?

— Что?

— «Не смотри на меня так».

Ник долго молчит. Выражение его лица становится серьезным.

— Потому что ты на него так смотрела… — говорит он.

Я хочу возразить. Открываю рот и тут же закрываю. Боже…

Я тру лицо ладонями.

— Я не понимаю, что происходит.

— Что именно?

— Все это, — я поднимаю голову и смотрю на него. — Ник, я сегодня утром рассталась с парнем. А в конце дня я поцеловала тебя. А потом… — я не заканчиваю. — Это же ненормально. Я должна… не знаю… Так же не бывает, чтобы…

— Почему?

Он спрашивает совершенно буднично.

— Что «почему»?

— Почему так не бывает?

Я смотрю на него и жду, когда он засмеется. Когда скажет, что это шутка, щелкнет меня по носу и отправит спать. Я даже сама улыбаюсь.

Но он не смеется.

Он смотрит на меня серьезно, не отводя глаз. Я перестаю улыбаться. До меня наконец доходит, что он говорит всерьез.

— Ты серьезно? — говорю я.

— Я почти всегда серьезен, на самом деле… Просто у меня такое лицо.

— Ник…

— Слушай, — он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и его голос становится низким. — Мы с ним говорили о тебе. Давно. Еще зимой, после того дня рождения…

Я почти не дышу.

— Никто не собирался делить тебя. Ты не пирог, в самом деле, — он потирает шею, и я вижу, что ему, кажется, даже неловко. — Просто он так к тебе относится… Это ненормально как раз. Именно это и… привлекло нас обоих. Нам стало интересно, почему ты… С ним остаешься, если он тебя ни во что не ставит.

— И что?

— И ничего. Ты была с ним. Это табу. Мы не такие подонки, или что бы там ни говорил твой Рома, — он поднимает на меня глаза. — Ни один из нас к тебе не подошел, потому что оба знали, что подойдет один — второй останется ни с чем. А мы так не умеем. Мы все делим между собой. Бизнес, квартира, дурацкий отпуск в Стамбуле… И даже… — Он усмехается коротко, но не весело. — Даже это.

Первое желание — встать и уйти. Но я остаюсь и жду от него продолжения.

— Он считает, что тебе сейчас слишком плохо, чтобы понимать, чего ты хочешь, — продолжает Ник. — Что ты потянешься к первому, кто согреет. И что мы не имеем права этим пользоваться. Что нужно ждать. Месяц. Два. Год. Пока ты не «придешь в себя»…

— А ты что считаешь?

— А я так не думаю, — он говорит это так твердо, что я сглатываю и отвожу глаза. — Я считаю, что ты полтора года жила с человеком, который решал все за тебя. И теперь еще один решил, что ты слишком слабая, чтобы знать, чего хочешь. И мне это не нравится.

Дверь спальни открывается.

Глеб стоит в проеме, в той же черной футболке, босиком. Белые волосы растрепаны сильнее обычного. И по его лицу я понимаю, что он слышал. Все. Или почти все.

— Ник, — говорит он тихо.

— Что?

— Хватит.

— Хватит что? — Ник медленно встает. Но я вижу по их взглядам: они слишком давно знают друг друга, чтобы действительно начать драться. — Хватит говорить правду?

— Хватит давить на нее.

— Я не давлю. Это ты давишь. Своим «подождем», — Ник делает шаг к нему. — А может, хватит всем решать за нее?

Глеб не отвечает сразу. Он долго смотрит на Ника и потом переводит взгляд на меня.

— Ты сегодня утром рассталась с парнем, — говорит он мне ровным голосом, только пальцы сжаты на косяке так сильно, что костяшки побелели. — Тебе нужно время.

И вот тут я злюсь.

На это «тебе нужно». Вроде звучит заботливо и правильно, но на самом деле за этим стоит все то же… «Я лучше знаю, я все решу за тебя, а ты молчи».

Я встаю с дивана.

— Ты меня спросил?

Он моргает. Едва заметно.

— Что?

— Ты спросил, нужно ли мне время? — я иду к нему через комнату, и с каждым шагом злюсь сильнее. — Или ты просто решил? Как он решал, что мне надеть. Как он решал, над чем мне смеяться. Как он решал, что мне не больно…

— Даша…

— Он хотя бы спрашивает, чего хочу я! — ору я и тычу рукой в сторону Ника, не оборачиваясь. — Он спросил. Единственный. За полтора года. Понимаешь? А ты…

Я останавливаюсь перед ним. Близко. Так, что чувствую его тепло. Он выше меня на голову, и мне приходится задирать подбородок. И я задираю, потому что не собираюсь отступать. Не сегодня.

— А ты просто стоишь и смотришь, — говорю я тише. — Все время смотришь. С самого начала. И ничего не делаешь…

Он молчит.

Он смотрит на меня сверху вниз. Челюсть напряжена, но голос остается ровным.

— Ты сейчас сама не понимаешь, чего хочешь, — говорит он наконец, и его низкий голос срывается.

— Может быть… — выдыхаю я. — Ну и что?

И целую его.

Сама. Второй раз за день я целую первой. На этот раз никто не спрашивает разрешения. И ответ я уже знаю…

Это совсем не так, как с Ником.

С Ником все произошло мгновенно. Глеб заставляет меня ждать даже сейчас. Он не отвечает сразу. Секунду он не отвечает и даже не двигается, и я чувствую, что его губы сжаты — сухие, теплые, плотно закрытые. Мои губы касаются его, но он не реагирует.

Я уже готова отступить…

И тогда он наконец отвечает.

Одна рука ложится мне на затылок, пальцы медленно собирают волосы у основания шеи, вторая — на поясницу. Он наконец притягивает меня к себе. Не резко, не вжимает в себя… Глеб целует меня медленно, будто никуда не собирается спешить. Сначала только губы: он раскрывает рот едва-едва, ловит мою нижнюю губу, держит ее между своими, чуть сжимает. Потом верхнюю. Тепло… Влажно… Горьковатый привкус дыма и его запах словно под кожу заползают…