Парни ржут. Я узнаю одного из них. Это Стас, они вместе с Ромой ездили на футбол. Он достает телефон и направляет на меня.

— Погоди, я сниму… Историческая минута.

— Не надо, — говорю я. — Стас, не надо, пожалуйста…

— Да я чуть-чуть… Снимай давай пальто…

— Да хватит уже стесняться, — Рома дергает пальто за воротник, и оно сползает с моих плеч и падает к ногам.

Я замираю.

Мне вмиг становится холодно. Хотя в зале жарко.

Взгляды вокруг устремляются на меня. Я вижу это четко. Они скользят по корсету, по ногам, по ушкам. Не восхищенно. Оценивающе…

Я наклоняюсь за пальто. Рома наступает на него ногой.

— Вот, — говорит он. — Так лучше.

— Ну, — говорит кто-то сзади, парень, которого я не знаю, с мерзким и неприятным смешком. — А она у тебя послушная…

Послушная…

Я слышала в свой адрес разное. Но это слово почему-то хуже всех. Оно словно про собаку, а не про человека.

Я чувствую, как алеют щеки, как щиплет в носу, как глаза моментально слезятся, и я поднимаю их к потолку. Я не буду плакать. Не здесь. Не при них…

— Ром, — я поворачиваюсь к нему и говорю почти шепотом, хотя внутри все горит от стыда и унижения. — Пожалуйста. Давай уйдем.

И вот тут его лицо меняется.

Он злится. Его лицо буквально косит от злости.

— Господи, Даша… — он говорит это с тем самым выдохом, который я ненавижу больше всего на свете. Снисходительно и зло смотрит на меня. — Не порть всем настроение. Ты можешь хоть раз в жизни просто посмеяться? Все нормально, всем весело, одна ты стоишь с лицом, как на похоронах.

— Мне не весело… Совсем не весело…

— Ну и кто виноват?

Он отворачивается к друзьям, и я остаюсь стоять, не понимая, что делать. Рома так и не отпустил ногой пальто и я могу прикрыться только руками. Стас снимает. Потом пересматривает снятое с каким-то странным удовольствием. Я слышу свой голос в его телефоне — тихое «пожалуйста», — и от этого становится совсем невыносимо.

Я не знаю, сколько это длится. Наверное, минуту. Может, две…

А потом что-то меняется.

Не сразу. Сначала музыка будто бы становится тише, хотя ее никто вроде не убавлял. Потом парни перестают смеяться. Стас опускает телефон. Рома оборачивается. И я вижу, что он смотрит куда-то поверх моей головы, и улыбка на его лице меркнет.

Я оборачиваюсь тоже.

Через зал к нам идут двое. Я сразу понимаю, кто это.

Первого я замечаю сразу. Наверное, потому что не заметить его невозможно. Это Глеб. У него белые волосы, такие же брови и ресницы, очень светлая кожа. На этом фоне глаза кажутся почти прозрачными.

Он высокий, широкоплечий, в темно-сером костюме, который сидит на нем слишком хорошо. Пиджак обтягивает плечи, под рубашкой угадывается крепкая грудь, и я зачем-то отмечаю все это сразу. Потом поднимаю взгляд на лицо. Резкие скулы, прямой нос, красивые полные губы.

Черт.

Он очень красивый. Настолько, что хочется рассматривать, даже если понимаешь, что лучше бы не надо так долго смотреть. И меня немного бесит, что я сейчас вообще не могу отвести от него взгляд.

Глеб идет через зал спокойно, будто никуда не торопится. Люди сами отходят в сторону, хотя он даже не смотрит на них. В нем нет показной важности или желания произвести впечатление.

Потом он смотрит на меня. Просто переводит взгляд своих голубых глаз, и у меня почему-то сжимается внизу живота. Не от страха даже — от чего-то другого, слишком похожего на волнение.

Рядом с ним идет Ник. Первое, что я замечаю, — темно-красные волосы, почти вишневые, растрепанные так, будто он только что запускал в них пальцы. На нем белая рубашка, расстегнутая у горла на несколько пуговиц, рукава закатаны до локтей.

Я невольно смотрю на его руки. Сильные предплечья, выступающие вены, край татуировки, уходящий под рукав. Потом взгляд сам поднимается выше — на шею, на линию ключиц в открытом вороте, на губы.

Он тоже красивый, только совсем по-другому. Острые скулы, темные глаза, чуть растрепанный вид и эта белая рубашка, которую он явно даже не пытался застегнуть нормально.

Есть в нем что-то опасное. Настоящее ощущение, что он сначала сделает, а потом уже подумает, стоило ли. И, к моему стыду, это цепляет.

Но Ник смотрит тоже не на Рому. Он смотрит на меня, прямо и слишком внимательно. Я жду усмешки, взгляда на ушки, какого-нибудь ехидного выражения — чего угодно, что заставит меня почувствовать себя еще большим посмешищем…

Он не смеется. Наоборот, его лицо становится жестче, челюсть напрягается, и в темных глазах появляется откровенная злость. Я даже замираю на секунду. Только очень быстро понимаю, что злится он не на меня.

И, кажется, они тоже не сразу поняли, что происходит.

Теперь поняли.

Ник останавливается в шаге от нас и говорит — негромко, но так, что слышно всем:

— Она правда не знала?

Тишина.

Никто не отвечает. Рома открывает рот и закрывает. Стас прячет телефон за спину.

Ник переводит взгляд с одного на другого, и в его взгляде что-то меняется.

— Ясно.

А Глеб ничего не говорит. Он просто подходит ко мне. Так близко, что я чувствую его парфюм, и снимает пиджак. Медленно.

И набрасывает мне на плечи.

Мое пальто так и лежит на полу под ботинком Ромы. Никто из них на него даже не смотрит.

Пиджак тяжелый. Теплый. Он пахнет им и накрывает меня почти до середины бедра, и я вдруг понимаю, что дрожу, но не от холода, от чего-то другого. Вцепляюсь в ткань обеими руками.

— Спасибо, — говорю я тихо.

Он кивает. А потом поворачивается к Стасу:

— Удали видео, — коротко просит он.

— Да я же не… — начинает Стас.

— Сейчас же.

Стас смотрит на Рому, а тот — на него. Стас достает телефон, тыкает пальцем, поворачивает экран, показывая, что удалил и делает шаг назад.

И тут Рома наконец находит, что сказать.

— Вы чего вообще? — он выходит вперед. В голосе слышится обида, настоящая, искренняя обида. — Это моя девушка. Мы просто прикалываемся… Это наши дела.

Глеб поворачивается к нему. Медленно. Он на полголовы выше Ромы, так что Рома последнее предложение говорит тише.

— Тогда особенно странно, — говорит Глеб, — что остановить это пришлось мне, а не тебе…

Рома краснеет. Я никогда не видела, чтобы он краснел. Он делает шаг ко мне, протягивает руку, чтобы меня притянуть к себе и отодвинуть от них подальше…

— Даш… Пошли, поговорим.

Но я смотрю на его руку и делаю шаг назад. Всего один. Но этого достаточно.

Рома замирает. Он смотрит на меня так, будто я сделала что-то невозможное — и в каком-то смысле так и есть, потому что я никогда не отступала от него. Ни разу.

— Даша… — говорит он тише, и в голосе уже угроза. — Не устраивай сцен…

А Ник стоит у высоких дверей на террасу и держит одну створку открытой. Из проема тянет влажным ночным воздухом, пахнущим мокрой травой.

— Пойдем, кролик, — говорит он. — Пойдем отсюда.

Я оглядываюсь. Рома немного удивленно смотрит на меня. Но я оглядываюсь на Глеба. Он стоит рядом со мной, чуть позади, не касаясь. И я чувствую себя в безопасности.

— Даша… — снова зовет меня Рома. — Если ты сейчас уйдешь…

Я поправляю пиджак на плечах. Поднимаю подбородок. Ушки, наверное, торчат из волос по-дурацки, и блестки размазались, и глаза красные… Но я иду.

И совсем не в сторону своего парня.

На улице холодно, и я понимаю это только по тому, что пар идет изо рта.

Мы стоим на подъездной дорожке и за нашими спинами дом продолжает светиться, как ни в чем не бывало. Музыку так же сильно слышно. Вода в бассейне дрожит. Где-то там, за стеклом, Рома, наверное, уже рассказывает всем, какая я истеричка.

— Такси будет через четыре минуты, — говорит Глеб, глядя в телефон.

Он в одной рубашке. Белой, тонкой. Я все еще в его пиджаке, и мне стыдно. Я начинаю стягивать его с плеч.

— Возьмите, вам холодно.