Он кивает на мой телефон.

— Люди иногда друг другом пользуются.

Я опускаю глаза.

— Вот именно.

— Нет, не именно. — Ник ставит стакан на стол. — Рома сделал это потому, что он Рома. Не потому, что ты ему доверяла.

Я молчу.

— Можешь после него никому не верить, — продолжает Ник. — Имеешь полное право. Только тогда он еще долго будет решать, как ты живешь. Даже когда его рядом уже не будет. А то, как тебе поступать с нами… Решать только тебе…

На несколько секунд на кухне становится тихо.

Я беру кружку и делаю глоток. Чай уже не такой горячий…

— Я передумала.

Слова срываются раньше мысли. Я поднимаюсь резко — слишком резко, как будто если замешкаюсь, все рассыплется обратно в привычную осторожность. Воздух в комнате густеет. Тишина не пустая: она ждет.

Ник спрашивает непривычно тихо, почти бережно, и от этой бережности у меня сводит горло:

— Насчет побега? Или Ромы… или чего?

Я смотрю на него. На рыжие волосы, взъерошенные так, будто он только что вышел из ветра. На босые ступни. На руки, спрятанные в карманы толстовки, — он держит их там специально, чтобы не потянуться ко мне первым. Потом перевожу взгляд на Глеба. Светлое лицо. Сжатая челюсть. Он смотрит не отрываясь, и в этом взгляде нет требования — только тяжелая, почти болезненная готовность принять любой мой ответ.

— Насчет того, что я должна выбрать одного.

Голос дрожит, но я не останавливаюсь.

— Не должна. Я должна жить так, как хочу. Даже если потом буду жалеть. Даже если это разобьет что-то. Это будут мои решения. Мои ошибки. Моя жизнь.

Первым двигается Ник. Он просто не умеет иначе — его тело всегда опережает разум. Он встает и берет мое лицо в ладони так, будто держит что-то хрупкое и одновременно слишком нужное. Его глаза совсем близко. В них я вижу себя — растерянную, жадную, живую.

Он говорит одними губами, почти беззвучно:

— Уверена? Назад уже не будет.

Я киваю.

И он целует.

Жадно. Глубоко. Так же, как тогда на парковке, только теперь я не хватаюсь за него, чтобы не упасть, — я отвечаю. Рот у него горячий, чуть горький от дыма. Язык сразу внутри, мокрый, без спроса и без извинений. Он кусает нижнюю губу, оттягивает, снова забирает в рот. Я открываюсь шире, ловлю его язык своим, целую так же пошло и честно, как он.

Сзади подходит Глеб.

Я чувствую его раньше, чем он касается. Тепло вдоль всей спины. Тяжелая ладонь ложится на талию уверенно, почти собственнически, а у самого уха — низкий, тихий голос:

— У тебя есть еще секунда.

— Не хочу останавливаться…

Я поворачиваю голову — и он целует иначе. Медленно. Не торопясь. Другие губы: мягче, внимательнее. Он буквально выпивает мой поцелуй. Кончик языка проводит по внутренней стороне губы, будто запоминает вкус навсегда, потом глубже, но без грубости. Ник в это время находит губами шею, ключицу, прикусывает кожу и сразу зализывает. Тянет за край толстовки и стаскивает ее одним движением.

Я оказываюсь между ними.

Спина к горячей груди Глеба. Живот к животу Ника. Два разных жара. Ник действует быстро, почти нетерпеливо. Глеб же медленно, будто каждое касание должно остаться на коже следом… Разница режет остро. Кожа горит изнутри, будто под ней разлился жидкий огонь. Звуки становятся громче. Прикосновения — почти невыносимыми. Тело отвечает раньше головы. Я дрожу и не могу остановиться.

Никто не спешит.

Никто не дергает, не решает за меня. Ник спрашивает глазами, губами, пальцами у пуговицы джинсов — и ждет, пока я кивну. Глеб не спрашивает вслух, но каждое его движение оставляет пространство сказать «нет». Я не говорю. Я киваю. Или сама тянусь…

До спальни мы добираемся долго. Каждые два шага кто-то останавливается и целует. Стена холодит лопатки. Дверной косяк впивается в плечо. Чья-то горячая грудь под ладонью, сердце бьется так близко, что кажется, что оно у меня в руке…

Ник стягивает толстовку через голову и бросает в темноту. Тело сухое, жилистое, с четко прорисованными мышцами живота и узкими бедрами. Татуировка словно живая: птицы взлетают по плечу, огонь лижет ключицу и спускается к соску. Я тянусь коснуться горячей кожи и провести пальцами по узорам, и он замирает под пальцами, выдыхает сквозь зубы, как от удара.

Глеб уже без кофты. Широкие плечи, светлые волосы падают на лоб. На груди почти нет волос — только теплая гладкая кожа и твердый живот. Он расстегивает пуговицу на моих джинсах и ждет. Я накрываю его руку своей и веду вниз, разрешаю просунуть ладонь под белье — туда, где уже мокро, где тело давно не слушается мозг…

Толстовка на полу. Джинсы рядом. Потом — спальня Глеба. Огромная кровать. Простыни пахнут им…

Меня укладывают на спину, и на секунду я вижу их обоих сверху. Два взгляда, от которых кожа вспыхивает. Голые. Возбужденные…

И впервые я не думаю, как выгляжу. Тело будто не совсем мое — слишком чувствительное, слишком открытое, слишком честное.

Ник целует, опускаясь вниз. Живот. Бедро. Внутренняя сторона колена. Язык мокрый, горячий. Он смеется, когда я вздрагиваю, и шепчет что-то типа «тише, тише, не-кролик» — и от этого смеха, вибрирующего прямо между ног, становится только хуже. Он разводит колени и целует уже там… и я погибаю…

Глеб держит мое лицо за подбородок и смотрит, как я дышу. Целует каждый раз, когда я не успеваю сдержать звук — глубоко, пошло, глотая стоны. Говорит тихо, почти в губы:

— Вот так. Смотри на меня.

И я смотрю. Не могу перестать…

Тем временем медленно входят пальцы. Два. Точно находят то место внутри, от которого глаза закатываются сами… Они сводят меня с ума и я не могу дышать…

Ник шепчет глупости и матерится мне в бедро. Глеб молчит и дышит мне в губы.

Впервые за полтора года я не втягиваю живот, которого даже не было у меня никогда. Не взвешиваю, что можно, а что нельзя. Мир слегка плывет…

Я кончаю первый раз от губ Ника. Хватаюсь за светлые волосы Глеба, потому что он ближе и кричу. Никто не закрывает рот. Никто не шепчет про соседей. Ник хрипло смеется мне в бедро… Глеб целует в висок и говорит только одно слово:

— Еще…

Ник поднимается и нависает всей своей тяжестью и жаром. Прижимается лбом к моему. Татуировка на плече словно оживает с каждым движением. Он смотрит в глаза и шепчет:

— Смотри на меня, Даша. Смотри, черт.

Входит сразу. Глубоко. Без паузы. Растягивает, заполняет — и я выгибаюсь, цепляясь за его спину.

Глеб держит мои запястья одной рукой над головой, не отводит глаз и тихо произносит:

— Малышка…

Целует, пока Ник двигается короткими жесткими толчками.

Потом они меняются… Глеб ложится на спину и тянет меня на себя. Я сажусь медленно, до конца, чувствуя его внутри. Руки у него на бедрах: он не дает двигаться, заставляет придерживаться только того ритма, который нравится ему. Ник встает на колени сзади, прижимается грудью к спине, ладонями берет грудь, щиплет соски, целует шею мокро, с языком, и шепчет гадости в затылок…

В какой-то момент все перемешивается. Я уже не понимаю, где кто. Только губы. Руки. Жар двух тел.

Меня переворачивают на бок. Глеб спереди входит медленно снова и держит за подбородок, заставляя смотреть на него. Ник сзади прижимается всем телом, и у меня темнеет в глазах.

Мне хорошо.

Так просто и так страшно хорошо. И это не стыдно. И впервые я не жду подвоха…

Когда я кончаю второй раз, они оба еще внутри…. Ник выходит первым, низко стонет мне в шею и кончает с тихим шипением мне в плечо. Глеб еще несколько медленных движений, потом тоже выскальзывает, прижимается лбом к плечу и кончает на бедро. Пальцы сжимают плоть едва не до синяка.

Когда все заканчивается, за окном уже совсем светло…

Я лежу между ними. Голова у Глеба на плече. Спина прижата к груди Ника. Его тяжелая рука на моем животе…

Никто ничего не говорит.

Потом Ник шепчет в волосы сорванным, хриплым голосом:

— Ну что. Убежала?..