— Вас к главе, — произнёс он, не оборачиваясь.

Одр глянул на меня. Ни удивления, ни страха. Только знакомая пустота в глазах, за которой он прятал всё.

Мы двинулись наверх. Кабинет Ровэна был на месте. Дверь, обитая тёмным деревом, та же, через которую меня когда-то вносили без сознания после проверки чашей. Только теперь она висела на одной петле, и старшему пришлось придержать её, чтобы мы вошли.

Внутри было темно. Ставни прикрыты, свет шёл узкими полосами, и в этих полосах плавала пыль. Стол завален листами: исписанные, исчёрканные, некоторые перевёрнуты, другие смяты. На краю стола стояла чашка с чем-то тёмным, давно остывшим, с плёнкой по краю.

Ровэн сидел за столом. Узнал его не сразу. Тот же высокий, сухой, седеющие волосы зачёсаны назад. Но лицо осунулось, будто из него вынули что-то, на чём оно держалось. Под глазами чёрные полукружья, щёки запали. Тускло-голубая форма с чёрным краем была в бурых пятнах на груди и на рукаве, и пятна эти уже засохли, а переодеться он, видно, так и не собрался.

Давление шло от него то же, ровное, как почва другой плотности, только глубже. Раньше, стоя перед ним, ощущал его как стену. Теперь стена ушла вниз, под пол, и тянулась дальше, туда, где не мог её нащупать. Сердцевина? Или всё ещё порог? Не понять.

Воронка внизу шевельнулась. Во дворе она дёргалась рывками, а тут пошла медленнее и сильнее. Повернулась к Ровэну и потянула. Источник поплыл к ней, засов дрогнул. Сжал его, прижал малый круг, поймал ритм. Воронка не отпускала и тянула ровно, упрямо.

Он сейчас сильнее Мейны, или Мейна была тогда слишком опустошена после Переноса сектантов. Плевать, меня беспокоило другое: если отпущу хоть на миг…

Ровэн поднял глаза и долго смотрел. Губы дрогнули, и это была улыбка, только кривая, неуверенная, как у человека, который давно не улыбался и забыл, как это делается.

— Выжили… — выдохнул он. — Всё-таки выжили.

Нельзя было понять, рад он или жалеет. Голос не выдавал ни того, ни другого.

Молчал, Одр рядом тоже. Ровэн перевёл взгляд на своего ученика.

— Я ведь чувствовал, — добавил он тише. — Узор активировался… Хорошо.

Он опустил голову. Пальцы легли на ближайший лист и начали его разглаживать, медленно, от середины к краям, хотя лист и так был ровный. Тишина затянулась. Где-то внизу, под полом, хлопнула дверь, кто-то пробежал по коридору.

— Учитель, — сказал я. — Ровэн Безмятежный Берег. Что произошло в школе? В городе?

Ровэн поднял глаза. Провёл ладонью по волосам, приглаживая их назад, хотя они и так лежали ровно.

— Меня переиграли, — ответил он.

И усмехнулся криво, одним углом рта.

— Переиграли, — повторил он. — Ждал удара с одной стороны. Готовился. А ударили с двух.

Он выдохнул. Долго, со звуком, будто вместе с воздухом из него выходило что-то ещё.

— Сколько же мы потеряли…

Я стоял и не знал, куда деть руки, так ещё и с копьём…

— Помнишь первую часть экзамена? — спросил Ровэн. — Дуэли. Тогда пришёл Морт Дарк и принёс мне бумагу.

Конечно, я помнил. Сложенный лист с оттиском, который Морт передал прямо посреди поединков и как изменилось у главы лицо. Как он потом плевал на все разбирательства с колбой и всё перечитывал этот лист. Будто ни судья, ни Синара, ни купленная ничья его вообще не касались.

— Решение Городского Совета, — продолжил Ровэн. — Вторая часть экзамена проводится у всех четырёх школ одновременно. Одним днём в Руинах.

— Вы были против? — спросил я, сам не зная почему.

— Был… но решение Совета есть решение Совета. — Он помолчал. — Когда вы ушли через матрицу, к вечеру мы не получили ни одного знака. Ни от кого из наблюдателей. Двенадцать человек. Двенадцать опытных людей, я сам выбирал троих из них. Ни один не ответил.

Про них говорила Мейна, что их убили почти одновременно.

— А потом… — Ровэн замолчал и покачал головой. — Глупость… какая же глупость.

В голосе скользнуло что-то, чего никогда у него не слышал. Злость он умел прятать, а это больше походило на стыд, который давят изо всех сил, и он всё равно лезет наружу.

— Мы поняли, кто был из секты, — подавил учитель смешок. — Но только когда они исчезли. Из нашей школы, из других. Одновременно. Но было уже поздно. У нас это была…

— Мейна, — ответил я за него.

Ровэн замер. Пальцы остановились на листе.

— Да, — кивнул он медленно. — Мейна. Три года. Три года у меня под носом. Мыла полы в лечебной, подавала миски, вправляла носы. А я…

Он не договорил.

— Она мертва, — сказал я, позволив себе улыбку.

Тишина стала ещё более плотной.

— Что?

— Мертва.

Ровэн подался вперёд. Давление его не изменилось, но под ним что-то сдвинулось, словно под ровной землёй прошла трещина. Воронка рванулась навстречу. Стиснул засов так, что заныли зубы.

— Как? — спросил он. — Где?

Что сказать? Правду? Что Мейна была Сердцевиной, что она держала меня на нити, как гара на поводке, что глава Пепельного Сева, которому за триста лет, хочет моё тело? Что я выпил её, как воду, и от неё осталась сухая оболочка в сорок девять лет? Ровэн сидел напротив и смотрел так, будто видел сквозь кожу. Одно лишнее слово, и он полезет внутрь. А внутри было то, что лучше не находить никому.

— В Руинах, — ответил я. — Она напала на меня. Хотела утащить с собой.

— Куда?

— В Весовой Лес.

Пальцы Ровэна замерли на краю листа. Всего на одну пульсацию. Потом снова начали разглаживать бумагу.

— Ты уверен, что она мертва?

Перед глазами встало то, что осталось во дворе среди Руин. Серая кожа, обтянувшая кости. Пальцы, скрюченные, как сухие корни. Глаза, провалившиеся внутрь черепа.

— Да, — кивнул.

Плечи Ровэна медленно опустились. Будто груз никуда не исчез, но его впервые позволили поставить на пол.

— Хоть так, — сказал он. — Хоть так.

Он смотрел на меня, но видел, кажется, что-то другое. Сектант Равновесия, три года живший у него под носом. Убит учеником Равновесия. Наверное, хотя бы в этом ему хотелось увидеть не поражение.

— В тот вечер, когда они исчезли, — продолжил Ровэн, — в городе начались бои. Кто-то убил одного из наставников Пути. Прямо на улице, ночью. А утром Совет объявил, что это сделали мы. Равновесие. Наши люди, наши техники.

— Совет? — переспросил я.

— Совет, — кивнул он. — Путь пришёл к нам выяснять, кто убил их наставника. А у нас половина старших и наставников ждала у матрицы сигнала из Руин, который так и не пришёл. — Он помолчал. — У Основы с Древом случилось то же самое. Убитый, объявление, обвинение. В ту же ночь.

Он говорил спокойно, только пальцы опять начали разглаживать лист.

— Потом погибло несколько глав дружин. Одновременно. Каждый у себя и разными способами.

Отец Тавра. Внутри дёрнулось. Только бы не он. Тавр шёл всю дорогу от Сбора и твердил «отец бы не дал», и если сейчас…

— А несколько командиров стражи обвинили друг друга в этих смертях, — продолжал Ровэн. — Кого-то схватили. Кого-то убили при задержании. Дружины пошли на стражу, мстить за своих. Стража на дружины. Школы друг на друга. Сначала Путь на нас, Основа на Древо, потом уже все на всех. Великие семьи сначала держались в стороне, потом не удержались. Вельты. Эльвары… другие. Все решили получить больше власти, чем у них есть.

Он поднял на меня глаза.

— Почти неделю. Почти неделю город убивал сам себя. Невинные, виноватые, дети, старики, все. И пока все рвали друг другу глотки, из Нижнего Клина полезло то, что там всегда сидело. Грабили. Резали. Насиловали. Им никто не мешал. Мешать было некому.

— Это была секта? — спросил я.

Ровэн усмехнулся.

— Я тоже так думал. Сначала. Всё должно было выглядеть именно так. Секта, сектанты в школах, исчезнувшие люди, пилюли из учеников. Город искал бы сектантов годами. Теперь я хотя бы понимаю, зачем им понадобилось одновременно убрать из города учеников всех четырёх школ.

Должно было выглядеть… В голове щёлкнуло. Тёмный тоннель под городом, вода по щиколотку, два голоса впереди. Один гладкий, с лёгкой усмешкой, голос Орина из Школы Древа, Узла, который когда-то покупал у ворот деревенских за мешочек монет. Второй глубокий, ровный, такой, от которого мои глифы сжимались и прятались. Сердцевина. «Ничего не делать. Ждать, пока город сам выберет себе врага».