Когда мальчики вернулись, одетые слишком тепло для лондонской осени и с небольшими сумками, он присел перед ними и обнял обоих. Они прижались к отцу, но продолжали поглядывать на меня. Я видела, что им страшно. И мне тоже было страшно, только я пока не могла признаться себе в этом.

Эл больше не плакала, но глаза оставались красными. Я смотрела на неё и пыталась вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали спокойно, без взаимных упрёков и раздражения. Не могла. В памяти всплывали отдельные разговоры, короткие замечания, просьбы, которые превращались в споры, и всё большее расстояние между нами. Я ведь любила её. Конечно, любила. Но почему тогда мне так трудно было просто подойти и обнять собственную дочь?

Эйрнан выпрямился и наконец повернулся ко мне.

— Я очень люблю тебя, Гвен. Но слишком долго игнорировал эти проблемы. Я так больше не могу. Мне тяжело, мне давно нужен отдых. А тебе, похоже, давно нужен отдых от меня. Если что — ты знаешь, где и как меня найти.

Я смотрела на него, не в силах хоть что-то сказать. Мне хотелось спросить, почему он не сказал раньше, почему позволил всему зайти так далеко, почему не дал мне возможности хоть что-то исправить. И кричать, что он тоже виноват, что нельзя просто принять решение за всех и поставить меня перед фактом.

Но за всеми этими словами пряталось другое, гораздо более простое и страшное: не уходи.

А я… я так и не смогла этого сказать.

Эйрнан поднял руку. Воздух перед ним дрогнул, пространство разошлось, открывая проход в другой мир. Я знала, что он способен сделать это где угодно, что ему не нужны ни особые места, ни подготовка, ни чужая помощь. И всё равно каждый раз, когда видела портал, вспоминала, насколько чужим оставался для меня его мир, и насколько долго он пытался сделать своим мой.

Мальчики первыми шагнули следом за отцом. Элли задержалась на секунду. Она посмотрела на меня, и я не поняла, чего ждала от этого взгляда. Извинений? Просьбы остановить её? Может быть, она сама не знала.

Я осталась одна.

В квартире было тихо. Я слышала гудение холодильника, далёкий шум машин за окном, собственное дыхание. На столе осталась чашка Эл, рядом лежали ее блокнот и мои бумаги, а на спинке стула висела забытая кем-то кофта. Всё выглядело так, словно семья просто уехала ненадолго и вот-вот должна была вернуться.

Я вдруг поняла, что не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз по-настоящему отдыхал. Не помнила, когда он в последний раз сам предлагал мне куда-нибудь поехать, а я соглашалась не потому, что хотела доставить ему удовольствие, а потому, что мне самой этого хотелось. Не могла вспомнить, когда мы в последний раз сидели рядом и говорили о чём-то незначительном, не касаясь детей, работы, планов и бесконечных домашних дел.

Я любила своего мужа. Возможно, не так, как семнадцать лет назад: не так показывала это, не так ощущала и не так воспринимала его чувства, но я любила его. Любила детей. И всё же каким-то образом умудрилась довести нас до того, что они выбрали свой мир, а я осталась стоять посреди собственной гостиной, не понимая, как теперь жить дальше.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Впервые за долгое время мне некуда было спешить. И некому было сказать, что я не хочу всего того, во что превратилась моя жизнь.

Дом встретил нас тишиной. Настоящей, глубокой тишиной, со струями дождя за окнами, шорохом огня в очаге — мальчики замерли на мгновение, а потом принялись бурно восторгаться вспыхнувшим без дров и кремня пламенем. Как Гвен когда-то. Ну разве что она свое изумление изо всех сил сдерживала… Даже Элли улыбнулась протянув руки к огню, и опять напомнила мне свою мать.

Тишина здесь была другой — глубокой, наполненной шорохом листвы за окном, отдалёнными голосами птиц, едва различимым дыханием земли. Я вдохнул полной грудью и впервые за долгое время не почувствовал привычного давления в груди.

Я вернулся. Наконец-то вернулся домой.

Да, от моего дома осталось не так много. Старый каменный дом вместо разрушенного замка — вот и все, что мне осталось. Только вот ни мои земли, ни мой холм так и не признавали никого иного, кроме меня и наших с Гвен детей. И сколько бы Двор Зимнего Сна ни находился под запретом, этого было не изменить.

Первые дни ушли на самое необходимое: я проверял запасы, дом и хозяйственные постройки во дворе. Эл и мальчишки выбрали себе по комнате и активно наводили там свои порядки. Сыновьям все было как игра, а вот активность Эйлис меня немного настораживала. Она так рьяно взялась за обустройство комнат, словно хотела только одного: чтобы времени почти не оставалось. Иногда я заставал её за уборкой или за попытками привести в чувство какой-либо предмет обстановки, который, по её мнению, выглядел совершенно неприемлемо: оттирала доски дубового стола, полировала подсвечники, протирала окна, хотя для этого, пожалуй, было уже холодновато. Она не жаловалась и не спрашивала, сколько времени мы проведем здесь и когда мы вернемся к привычной лондонской жизни. Возможно, ей самой было легче заниматься чем-то определённым, чем оставаться наедине с собственными мыслями.

Мальчики тоже быстро освоились. Их радовало всё: простор, возможность подолгу гулять, холмы. Они возвращались домой раскрасневшимися, возбуждёнными и неизменно находили, о чём рассказать. Иногда я подозревал, что половина их историй сильно преувеличена, но не видел причин портить им удовольствие. Мы сходили на холм, и я показал им место, где стоял замок, в котором я вырос, и места, в которых мы играли с братьями. Они рьяно осваивали место, а я сидел у чудом уцелевшего дуба, закрыв глаза, и слушал их смех и вдыхал аромат ритиэйль, что распускались там, где ступала нога наследников Двора Зимнего Сна. Мой холм жил. Жил, не смотря ни на что.

Через несколько дней я привел лошадей. Для мальчиков — пару пони, спокойных и серьезных, но еще не ходивших под седлом. Шесть лет — им давно уже пора учиться ездить верхом и обращаться с лошадьми. Эл досталась смирная лошадка — серая в яблоках. Я даже не ожидал, с какой охотой и радостью Эйлис проводила с ней время, привязавшись к ласковой кобыле. Два последних стойла заняли мой черный гигант, явно обрадовавшийся возвращению, и гнедая кобыла. Она стояла в конюшне, ухоженная, спокойная, привыкшая к седлу и человеческим рукам, и печальная. Эл когда впервые увидела ее, задержалась возле стойла, разглядывая новую лошадь. Потом посмотрела на меня. И промолчала.

По вечерам мы собирались у камина. Мальчики читали или задавали бесконечные вопросы. И выполняли мелкие поручения: принести дрова, проверить, всё ли убрано в конюшне, помочь сестре. Иногда они спорили, кто будет выполнять то или иное дело, иногда — пытались переложить друг на друга какую-то обязанность. Эл вмешивалась, если их препирательства затягивались. И каждой минуте вечера было больше жизни, чем в целом лондонском дне.

Элли неожиданно хорошо ладила с братьями, хотя порой делала вид, будто их присутствие утомляет её больше, чем что бы то ни было.

Однажды мальчики вернулись с холма с охапкой цветов, и вся комната Эйлис оказалась уставлена корзинками, которые они принесли.

— Ты ведь еще не ходила в холмы, — авторитетно и совсем по-взрослому заявил мой старший. — И ты не видела, как они появляются из-под снега. Мы решили тебе их принести. Тебе нравится? — допытывался он, заглядывая сестре в лицо и пристально наблюдая — улыбнется ли сестра?

Эл улыбалась. Трепала мальчиков по рыжим макушкам, обнимала и улыбалась. Цветы остались стоять, и к вечеру комната наполнилась мягким серебристым сиянием. Свет не был ярким, скорее напоминал отблеск луны на свежем снегу. Он ложился на стены, мебель и светлые волосы дочери, когда она сидела рядом с цветами и рисовала в своём блокноте.

Мальчики были довольны собой. Они то и дело заглядывали к сестре, чтобы убедиться, что подарок всё ещё стоит на месте и она не передумала ему радоваться.