— Угу, ты просто так со мной везде таскаешься и все позволяешь. Давай уж до конца.

Он схватил меня за руку.

Всё произошло так быстро, что я не успела даже отступить. Джефф резко потянул меня к себе, а когда я попыталась вырваться, развернул и прижал к стене.

Я дёрнулась, пытаясь освободить руку, но он только сильнее сжал пальцы.

— Джефф, отпусти!

— Хватит ломаться, дура! Три месяца дразнишь!

Я не сразу поняла, что он действительно собирается сделать. Наверное, до последнего момента отказывалась верить, что человек, которого я любила, может вот так держать меня против моей воли. Он навалился на меня, не обращая внимания на то, что я сопротивляюсь, и попытался удержать мои руки.

Я попыталась оттолкнуть, ударить — бесполезно, он был куда сильнее. В голове стало пусто. Осталась только ненависть, горячая и злая, и совершенно ясное понимание: если я сейчас не вырвусь, он не остановится.

Он на секунду ослабил хватку. Мне хватило, чтобы развернуться и ударить его. Изо всех сил. Прямо по ненавистному, искаженному злостью лицу.

— Сука!

Руку мою он выпустил, стараясь остановить чуть не фонтаном хлынувшую из носа кровь. Я выскочила из комнаты, не слушая его проклятий и угроз.

На улице было холодно. Я ощущала каждый градус этой холодной ночи Самайна на себе. А куртку благополучно оставила на квартире.

Сердце колотилось где-то в горле, дыхание срывалось, рука, которую заламывал Джефф, ныла невыносимо, и прохлада улицы ничуть боль не притупляла.

Достала телефон, но пальцы дрожали так сильно, что я несколько раз промахнулась по экрану. Кому звонить? Друзьям, которые остались внутри? Родителям? Папе?

Я представила, как рассказываю ему, что произошло, и меня затошнило от одной этой мысли. Он же говорил.

Сейчас я не могла думать о папе, о маме, о том, что будет завтра. Мне нужно было просто добраться до безопасного места. И придти в себя. И успокоиться.

Я вышла к дороге и подняла руку, пытаясь остановить такси. Машины ехали мимо. Согласна, видок у меня, верно, еще тот: растрепана, косметика по лицу размазана, одежда… Я шагнула ближе к краю тротуара и снова подняла руку, чувствуя себя полной идиоткой: неужели никто не остановится?

Джефф шёл ко мне через улицу. Нос разбит, глаза злые. Бежать… некуда.

— Эл!

Я отступила.

— Не подходи ко мне!

— Ты совсем с ума сошла⁈ — крикнул он и все-таки схватил меня за руку. — Ты мне нос сломала, дура! Иди сюда и не ломайся!

Машины проезжали мимо, шурша шинами по мокрому асфальту. Я пыталась вырваться, позвать на помощь… но кого звать? Люди благополучно сидели дома. Или спешили домой.

— Да стой ты! — Он протянул ко мне руку. — Мы поговорим и все. Потом домой поедешь, к папочке.

Рядом со мной резко затормозил мотоцикл.

Я вздрогнула. Мотоциклист поставил ногу на асфальт.

— Проблемы? — спросил он.

Голос был глухим.

— Не твоё дело, — огрызнулся Джефф. — Это моя девушка. Поссорились. Посторонние не требуются, езжай куда собирался, приятель.

— Поехали, тебе куда надо?

Парень на байке немного сдвинулся, освобождая место, и протянул мне руку, чтобы помочь забраться на мотоцикл.

Я вообще не колебалась. Лишь бы подальше отсюда. Забралась на сиденье и обхватила его за талию. Он дождался, пока я устроюсь, и завел мотор.

— Держись крепче, — сказал он мне. — Скорость любишь?

Да я что угодно люблю, лишь бы подальше отсюда. Джефф что-то орал вслед, но я уже благополучно не слышала.

Через какое-то время мотоцикл свернул с главной улицы и остановился у небольшого кафе. Я узнала это место. Мы с родителями бывали здесь несколько раз, а папа вообще любил его настолько, что мог предложить заехать сюда даже посреди обычной прогулки. Он говорил, что здесь умеют заваривать нормальный чай, а не красить кипяток в коричневый цвет.

Я медленно отпустила куртку незнакомца.

Он заглушил двигатель, снял шлем и повернулся ко мне.

Белые волосы. Зелёные глаза.

Белые… интересно, он их красит?

Просто у меня тоже волосы белые. Не седые, а прям белые, как у папы. А мальчишки рыжие, как мама. И все считают, что я крашусь, чтобы внимание привлечь…

Из мыслей меня вывел спокойный голос спасителя:

— Ну что, — сказал он, кивнув на кафе, — пошли чай попьём. Умоешься, придёшь в себя — незнакомец чуть наклонил голову. — Или к родителям вот такой поедешь?

Книга лежала у меня на коленях уже около часа.

Я машинально перевернул страницу. Впрочем, человеческие книги не имели особого значения. Книга никуда не денется, а вот тишина в доме была редкостью, которой стоило пользоваться.

Мальчишки уже ушли к себе. Эйлис всё ещё не вернулась. Гвен тоже.

Я посмотрел на часы. С дочерью все понятно. Ее «Папа, я буду на связи» замечательно, но невыполнимо.

Так и хотелось сказать: «Вот я в твоем возрасте…»

Только никакого смысла в этом, абсолютно никакого. В ее возрасте я уже служил на границе, а дома появлялся так редко, что мои младшие брат с сестрой успевали забыть, как я выгляжу. Сестренка особенно пугалась и все время намеревалась рыдать, когда я брал ее на руки. С братом было попроще, он за право потрогать меч вообще на что угодно готов был… Чем-то мои мальчики его напоминают.

О чем бы я ни думал, мысли все равно возвращаются к семье. Близнецам не помешало бы уже учиться владеть оружием, даже в этом мире, среди людей и всемирной паутины, это лишним не будет. Все же… я не оставлял надежды, что кто-то из них выберет мой мир.

Сегодня особая ночь. Самайн.

Когда-то я не придавал этому дню такого значения, хотя и считался его повелителем. Палач, собирающий в угоду королеве, души. Король в насмешку. Очередная ночь, очередная охота, очередные обязательства, от которых не было возможности отказаться. Я знал, что должен был делать, знал, чего от меня ждут, и не задавать лишних вопросов. Долг оставался долгом, а собственные желания редко имели значение.

Таков мой мир.

И все же… я хотел бы вернуть его.

Потом появилась Гвен. Эл. Мальчики. Семья. Я перестал думать, что я чудовище. Гвен заставила меня захотеть того, о чём я прежде даже не думал. Будущего, в котором мне не требовалось постоянно оглядываться, ожидая, что кто-нибудь придёт и напомнит о моих обязательствах.

Я получил всё.

А теперь ждал ее. Это наша ночь. Особая ночь.

Глупо.

Работа, встречи, звонки, какие-то дела, о которых она рассказывала между прочим, уже на ходу надевая пальто. Иногда я узнавал о её планах заранее. Иногда — когда она возвращалась домой. А иногда не узнавал вовсе, если только не спрашивал сам.

Но я не спрашивал. Я не собирался превращать свою любовь в очередную клетку, пусть даже дверь в ней оставалась бы открытой. Ей нужна была эта жизнь. Ей было хорошо здесь. А мой мир… что ж, я раньше никак не мог понять деда, взявшего в жены смертную девченку. Теперь я понимал. С лихвой.

Я провёл ладонью по лицу и посмотрел в тёмное окно. Дождь всё ещё шёл, мелкий, почти невидимый в свете фонарей. В Лондоне он казался бесконечным, и я уже перестал пытаться понять, где заканчивается один дождливый день и начинается другой. Люди жили под серым небом, спешили по мокрым улицам, жаловались на погоду и возвращались в свои дома.

Я тоже возвращался.

Каждый вечер.

И всё чаще обнаруживал, что мне нечего сказать женщине, которую я безумно люблю.

Это не совсем верно. Я мог рассказать ей, что иногда человеческий воздух давит на лёгкие сильнее, чем должен, что к вечеру я устаю от шума, от запахов, от бесконечного движения за окнами. Мог признаться, что мне всё труднее оставаться здесь и что возвращение в мои земли уже не просто прихоть, не просто желание побыть в тишине, это необходимость, с которой я больше не могу спорить. Это необходимость, о которой кричит мое тело.

Но Гвен и без того было нелегко.

Я видел, сколько сил она отдавала работе. Видел, как она менялась, когда говорила о новых проектах, как оживлялась, когда что-то получалось, как злилась на ошибки и радовалась успехам. Её мир был ей нужен. Она построила его сама, и я не мог отнять у неё то, что делало её счастливой.