На полке стояла фотография, сделанная несколько лет назад. Гвен сидела на траве, волосы растрепал ветер, и среди изумрудно-зеленой травы рыжие пряди смотрелись так волшебно. На руках она держала Эйлис. А мальчики тогда ещё не родились.

Я помнил тот день: солнце, запах земли после дождя, её смех, когда она заставила меня сесть рядом и перестать выглядеть так, будто я присутствую на похоронах.

Я сел. Разумеется, сел. В конце концов, я не настолько лишён здравого смысла, чтобы спорить с Гвен из-за простой просьбы, если её исполнение принесет ей столько радости.

Она тогда прижалась ко мне и сказала, что когда-нибудь мы будем вспоминать этот день.

Мы вспоминали. Иногда.

Я вспоминал часто.

Из коридора донёсся тихий звук. Один из мальчиков вышел из комнаты, прошёл на кухню за водой и вернулся обратно, не заглянув в гостиную. Я проводил его взглядом.

Не знаю, замечали ли они, что между их родителями что-то происходит. Эл замечала. Иногда я ловил на себе её взгляд — внимательный, слишком взрослый для её лет. Она смотрела на меня так, словно пыталась решить какую-то задачу, и мне не нравилось, что она вообще вынуждена об этом думать.

Страшно, когда ребенок страдает от последствий того, что мы сами позволили испортить.

Это наша ответственность.

Только вот от пафосных слов легче не становилось. И самое мерзкое, что умные взрослые родители позволили детям во всем этом быть.

За окном проехала машина, на мгновение осветив потолок. Потом снова стало темно и тихо.

Когда-то в Самайн я встретил Гвен.

Воспоминание было таким ясным, что я почти почувствовал холод той ночи, увидел её лицо, услышал голос. Она была испугана, зла, упряма и совершенно не понимала, куда попала. Она не знала, кто я, не знала, что могу с ней сделать, и всё равно умудрялась смотреть мне в глаза. Тому, кого ее предки почитали божеством холма, кому поклонялись и приносили жертвы, желая задобрить или получить какое-то благо.

В каком-то смысле она оказалась права.

Я не знал, что однажды этот день станет для меня чем-то большим, чем воспоминание об охоте и нарушенных клятвах. Не знал, что буду сидеть в гостиной собственного дома в мире людей, ждать возвращения жены и думать, стоит ли написать ей сообщение.

Я взял телефон.

Мне нечего было спрашивать. Гвен знала, какой сегодня день. Если она хотела провести вечер иначе, у неё было на это право.

Возвращаться домой ради воспоминаний, которые, возможно, значили для меня больше, чем для неё?

Я мог любить её и без этого.

Просто мы оба куда-то шли, и, кажется, давно перестали смотреть, в одну ли сторону.

Я снова открыл книгу.

Дверь хлопнула.

Я поднял голову, отложив книгу.

— Будешь ужинать? — спросил я, когда она появилась в дверях гостиной.

— Я не голодна, спасибо. Мальчики спят?

Я кивнул, хотя знаю, что тишина в их комнате вовсе не означает сна. Еще одна проблема, которая проблемой в моем мире не является. Ни Эл, ни мальчики однажды вообще перестанут спать, если это уже не произошло. Все же они фэйри.

Гвен кивнула рассеянно. Сняла пальто, повесила его на вешалку и провела ладонью по мокрым волосам. От неё пахло дождём и холодным воздухом.

Я поднялся навстречу. Гвен позволила себя поцеловать — привычно, почти машинально, коснувшись губами моей щеки. Я хотел обнять её, прижать к себе, почувствовать, что она действительно дома, рядом, а не просто вернулась в одно помещение со мной. Но стоило мне обхватить её за плечи, как она мягко отстранилась.

— Я промокла, Эйре. И очень устала.

— Тогда иди в душ. Точно не будешь есть?

— Точно. Спасибо.

Она улыбнулась и вышла.

Я проводил её взглядом.

Возможно, она действительно устала. Возможно, день выдался тяжёлым, на работе что-то случилось или её снова подвели люди, которым она доверяла. Может быть, у неё болела голова, замерзла, а единственным желанием было добраться до кровати и уснуть. Это могло быть связано с чем угодно. С ней самой, с её работой, с сотней мелочей, о которых я ничего не знал. Из которых складывалась ее жизнь. И среди которых мне не осталось места.

И всё же я любил эту женщину. Даже такой — промокшей, уставшей, отстраняющейся от меня. Возможно, именно сейчас любил особенно сильно.

— Элли дома? — спросила она из спальни.

— Нет.

Гвен нахмурилась.

— Где она?

— Я отпустил её встретить Самайн с друзьями.

Она замерла.

— Ты что сделал?

Я медленно поднял глаза.

— Отпустил её к друзьям. Она хотела провести вечер с ними.

— Зачем? — Голос Гвен сорвался почти на крик. — Эйрнан, зачем ты это сделал? А если там будет этот её Джефф? А если с ней что-нибудь случится? Ты вообще подумал об этом?

— Гвен…

— Ей семнадцать! Она ещё ребёнок, а ты позволяешь ей неизвестно где шататься в ночь Самайна, когда…

Она сбилась, резко выдохнула и отвернулась. Я видел, как напряглись её плечи.

Я поднялся и подошёл к ней.

— Гвен, — повторил я тише. — Король Самайна больше не собирает дань в эту ночь.

Она вздрогнула На долю секунды я увидел в ее глазах тот же страх, что был в ночь нашей первой встречи.

— Ей ли бояться Дикой Охоты? Эти псы были ее первыми няньками.

Она попыталась отстраниться, когда я обнял её, но я не отпустил сразу. Не удерживал силой, не мешал ей уйти — просто прижал к себе, надеясь, что она позволит мне хотя бы несколько секунд побыть рядом.

Она дёрнулась ещё раз.

А потом затихла.

Я чувствовал, как она дышит, как напряжение понемногу уходит из неё. Перестаёт быть таким острым, чтобы разрываться наружу криком.

— Гвен, мы должны быть бережнее с ней, — сказал я. — Криками ничего не добьёшься.

Она отстранилась и посмотрела на меня.

— Бережнее? Ты называешь это бережностью? Отпустить её неизвестно куда, зная, что у неё этот… этот Джефф?

— Я знаю, что он тебе не нравится. Мне он тоже не нравится. Возможно даже больше, чем тебе.

— Тогда почему ты…

— Потому что Эл должна учиться принимать собственные решения. И понимать, что мы доверяем ей. Она ведь наша дочь. Ты в этом возрасте выживала в Лондоне одна. И посмотри на результат.

Она вдруг ткнулась мне в плечо и обняла сама.

— Ей семнадцать, Эйрнан! И…

— Ей уже семнадцать. А я этом возрасте вообще жил на границе и мои родители месяцами знали достоверно только одно — нет писем, значит, живой.

— Иногда мне кажется, что ты вообще ничего не понимаешь! — Гвен снова повысила голос. — Ты позволяешь ей всё, а потом удивляешься, что она не собирается с нами считаться!

Я посмотрел на неё. Мне хотелось сказать, что я не позволяю Эйлис всё. Что я разговариваю с ней, что она знает границы и отдает отчет в последствиях своих решений. И что запретами невозможно защитить человека от всего на свете. Но я уже знал: сейчас Гвен не услышит ни одного из этих доводов. Она слишком волнуется.

— Я не удивляюсь, — ответил я. — И не считаю, что она должна отчитываться перед нами за каждый шаг.

— Тебе вообще всё равно, что с ней происходит? Она может пропадать вечерами, делать что хочет, встречаться с кем хочет, а ты только улыбаешься и говоришь, что она умная девочка. А если она ошибётся? Если кто-то воспользуется её доверием? Ты будешь так же спокойно объяснять, что она должна сама принимать решения?

— Мы не можем прожить её жизнь вместо неё, Гвен.

— Но ты можешь хотя бы попытаться её защитить!

— От чего, Гвен? От риска? От ошибки? От каждого человека, который нам не нравится?

— От людей, которые могут причинить ей вред!

— Тогда научи её распознавать опасность. Поддержи её, чтобы она знала: если что-то случится, она может прийти к нам. Но не заставляй её бояться собственного дома больше, чем улицы.

Гвен побледнела.

Я понял, что сказал лишнее, но забрать слова обратно не мог.

— Вот как, — произнесла она. — Значит, теперь я ещё и заставляю её бояться дома?