— Я этого не говорил, эйна. Не перевирай мои слова.

— Нет, конечно. Ты вообще никогда ничего такого не говоришь. Ты просто смотришь на меня так, словно я всё делаю неправильно.

— Гвен…

— Тебе всё равно, потому что она полукровка? Человек? — Она произнесла это почти шёпотом, и оттого вопрос прозвучал хуже любого крика. — Ты думаешь, что она должна сама разбираться со своими проблемами, потому что всё равно никогда не станет такой, как ты?

Я не сразу ответил.

Не потому, что не знал, что сказать. Потому что на мгновение мне показалось, что я ослышался.

— Ты действительно так обо мне думаешь?

— Я не знаю, что думать, Эйрнан! — Гвен смотрела мне в глаза с такой яростью, что можно было задохнуться. — Я прихожу домой, а ты говоришь, что отпустил нашу дочь на Самайн с друзьями, и даже не понимаешь, почему я беспокоюсь!

— Я понимаю, почему ты беспокоишься. Я не понимаю, почему ты решила, что мне всё равно.

— Потому что…

Я смотрел на неё и пытался понять, когда именно она пришла к этому выводу. Может быть, давно. Может быть, сегодня, за несколько минут до того, как вошла в гостиную. Может быть, это было не решение, а усталость.

— Договаривай, — спокойно разрешил я. — Договаривай то, что ты хотела. Но знай: я никогда не относился ни к Эл, ни мальчикам иначе из-за того, что они полукровки. Это мои дети. И напомню тебе, их мой холм признал.

— Тогда веди себя как отец!

Я мог бы ответить. Мог бы напомнить ей, сколько ночей провёл у кровати заболевшего ребёнка, сколько раз вставал раньше всех, чтобы приготовить завтрак, сколько раз забирал детей, когда она задерживалась на работе. Мог бы перечислить всё, что делал для семьи, и спросить, почему этого оказалось недостаточно.

Только вот любовь не могла стать убедительнее от того, что я мог предъявить доказательства.

— Я стараюсь, — сказал я.

Гвен коротко рассмеялась.

— Ты всегда стараешься, Эйре. Только я больше не знаю, для кого именно.

Все бессмысленно.

Я слышал, как шумела вода, как дверь ванной хлопнула. И как скрипнула кровать в нашей спальне.

Я лёг на диване в гостинной, подложив под голову подушку, и смотрел в потолок.

Сыновья спали. Эл ещё не вернулась.

Я думал о том, что следовало сказать иначе. О том, чего не сказал вовсе. О том, как странно устроена жизнь: иногда можно пережить охоту, плен, предательство и потерю целого мира, но так и не научиться правильно разговаривать с человеком, которого любишь.

Я закрыл глаза.

Завтра наступит новый день. Возможно, мы поговорим. Возможно, нет. Мы больше не умели быть рядом. Только и всего.

До момента, как входная дверь наконец-то открылась, я совершенно извелась. Каждую минуту я смотрела на часы, злясь, что время идет так медленно. И удивляясь, что меня еще не трясет от странного беспокойства, которому я никак не могла подобрать название.

Действительно, и что я так разозлилась? Эл часто уходила из дома, встречаясь с кем-нибудь, друзей её мы знали, только Джефф и вызывал вопросы, категорически не нравясь ни мне, ни Эйре. За последние время это было наверное единственное, в чем мы совпадали. Все остальное… все остальное оставляло желать лучшего.

Сейчас я ждала, злилась, пыталась убедить себя, что Эйлис уже достаточно взрослая, чтобы самой отвечать за свои поступки… Потом вспоминала, что ей семнадцать, что сегодня Самайн и что в эту ночь найти неприятности может кто угодно, и моя дочь не исключение.

Или меня просто так тревожит Самайн?

Я услышала, как открылась входная дверь, и посмотрела на часы.

Два сорок семь.

Сначала посмотрю на нее, а потом убью. Я поднялась с дивана и вышла в коридор.

Эйлис стояла у двери, осторожно снимая обувь. Волосы растрепались, одежда выглядела помятой. Подняла глаза и скривилась. Она даже не попыталась скрыть своих чувств, настолько ясно на ее лице читалось: опять примотается.

Безусловно. Мое присутствие ее давно не радовало, но до этой ночи она это хоть скрыть пыталась.

Я не буду кричать. Не буду.

— Привет, мам, — сказала она, взяв себя в руки.

Явилась Бог знает когда, не отвечала на звонки и «привет»?

— Ты на часы смотрела?

— Мам, пожалуйста. Я устала.

— Ты обещала быть на связи.

— И?

— Нет, Эйлис, на этот раз никаких «и». Я звонила тебе раз десять. Ты не отвечала. Ты должна была самое позднее к полуночи быть дома! Я понятия не имела, где ты и с кем ты находишься!

— Телефон был без звука, — равнодушно ответила она.

— Прекрасно. Значит, ты просто решила, что можешь отключить телефон и исчезнуть до утра?

Молчание. Эл упорно пыталась запихнуть мокрую куртку в шкаф, но ей это никак не удавалось.

— Я спрашиваю, ты была с Джеффом?

— Да. И с другими ребятами тоже. Не только с ним.

— Ты могла хотя бы написать!

— Могла.

— И почему не написала?

— Потому что не хотела!

Она произнесла это громче, чем собиралась, а я почувствовала, как внутри снова поднимается злость. Я смотрела на дочь, пытаясь понять, в какой момент обычный разговор превратился в очередную ссору. Хотя, если быть честной, он и не начинался как разговор. И я… я не хотела так, но как заставить ее выслушать и понять — не знала.

— Ты считаешь такое поведение нормальным? — спросила я.

— А ты считаешь нормальным, что я должна отчитываться перед тобой за каждый шаг?

— Ты несовершеннолетняя.

— Ещё несколько месяцев, и что изменится? Мне исполнится восемнадцать — и ты внезапно решишь, что я взрослый человек?

— Не разговаривай со мной в таком тоне!

Эйлис усмехнулась. Ну как же, она победила — уже заставила меня повысить голос!

— Конечно. Не в таком тоне. Не с таким лицом. Не таким голосом. Вообще лучше молчать, да? — прищурилась она.

— Я не это сказала.

— Ты никогда этого не говоришь. Просто каждый раз находишь что-нибудь, из-за чего можно устроить скандал.

— Я твоя мать, Эйлис. Я имею право волноваться за тебя и знать, где ты и с кем!

— Волноваться — да. Кричать на меня каждый раз, когда я делаю что-то не так, как тебе хочется, — нет.

— Ты даже не представляешь, сколько всего может случиться!

— А ты даже не представляешь, что я могу сама разобраться со своей жизнью!

Она резко отвернулась и направилась к лестнице.

— Мы не закончили разговор.

— А я закончила.

— Эйлис!

Она остановилась, но не обернулась.

— Что?

— Ты хотя бы понимаешь, каково было мне этой ночью?

— А ты понимаешь, каково мне?

Я открыла рот, но она не дала мне ответить.

— Нет, мам. Не понимаешь. Ты вообще не пытаешься понять. Тебе нужно, чтобы всё было по-твоему, а если кто-то с тобой не согласен, значит, он обязательно делает что-то не так.

— Это неправда!

— Правда.

Она произнесла это так уверенно, что мне стало больно. Мы давно разговариваем друг с другом именно так: я говорю, что беспокоюсь — она слышит «не смей так делать»; она пытается объяснить, что ей нужно больше свободы, я слышу «отстань, я сама знаю».

— Я была с друзьями. Папа знает. А ушла, чтобы вы могли в свою ночь побыть вдвоем. Но, вижу, зря ушла, да?

— Не переводи разговор, — я правда старалась сдерживаться. Она все время пыталась вывести меня из себя — как будто мне себя мало, — все время пыталась указать мне, как я не права. — Дела взрослых тебя не касаются. И сейчас речь о тебе. Ты обещала быть дома до полуночи. С кем ты была? Все твои друзья давно дома.

— Тебе какая разница? С кем бы я ни была, тебе-то что? Для галочки, что ты мать хорошая и ребенком интересуешься? Или чтобы опять причину найти придраться ко мне? Отцу жизнь испортила, тебе мало?

— Эйлис!

Эйрнан стоял в дверях гостиной и явно был зол.

— Ты не забыла, с кем ты разговариваешь? И не смей впредь в таком тоне общаться с мамой. Ты меня поняла?

Взгляни муж так на меня, я бы умоляла простить и не сердиться, что я все осознала и прошу прощения. Эл просто отвела взгляд.