Мы разговаривали. Конечно, разговаривали. Обсуждали расписание мальчиков, колледж Элис, покупки, счета, поездки, работу. Иногда даже шутили. Но когда-то между нами существовало нечто большее, чем стандартный обмен необходимой и ничего в сущности не значащей информацией. Когда-то я была его тишиной. Когда-то он был моей вселенной.

А потом… однажды… Мне просто показалось, что он привык к моему присутствию, как привыкают к знакомому месту или к определённому порядку вещей. Раньше я могла говорить о чём угодно, смеяться над глупостью, сердиться, спорить, задавать вопросы, любые, даже глупые. А потом это все куда-то исчезло.

Мой муж, который мог быть резким до жестокости, мог приказать, оборвать на полуслове, посмотреть так, что мне становилось страшно. Но в том-то и дело, что он никогда не был жесток. Я принимала его таким, потому что не слова делали его моим Королем, а то, что за ними скрывалось. И его поступки.

Он не изменился. Но что тогда? Что случилось? Изменилась я? Соскучилась по временам, когда единственными его словами в мой адрес были «вино» и «убирайся»? Или когда несколько охот подряд выматывали его так, что он себя не помнил?

А я оставалась рядом, даже когда он обращался со мной так, как не следовало обращаться ни с человеком, ни с вещью.

Мне понадобилось время, чтобы понять, почему он вообще позволил мне остаться рядом.

И время, чтобы принять факт: наши дети были для него всем. Господи, меня до сих пор трясет от воспоминаний. Как я боялась признаться ему, что уже не одна, как я боялась его ледяного презрительного взгляда. Я ведь любила его. Безумно любила. И доверяла.

А сейчас? Что изменилось сейчас?

Разве после всего этого не должно было стать проще? Мы пережили двор, охоту, угрозы, возвращение домой. Мы! Не просто он и я. Мы.

Мы больше не должны были каждую минуту помнить о том, что кто-то может отнять у нас завтрашний день.

Он хотел, чтобы я была свободна и счастлива, наверное. И строил нашу жизнь так, чтобы я могла сама выбирать. Учиться? Работать? Заниматься архитектурой, принимать решения, распоряжаться деньгами, встречаться с людьми, не спрашивая разрешения? Он любил меня. Со всеми моими привычками, человеческими слабостями, непосредственностью и неуместными вопросами. Я получила то, чего никогда прежде не имела: возможность жить своей жизнью, не оглядываясь на чужую волю. Он… он получил семью, детей, которых любил и баловал, но при этом оставался для них непоколебимым авторитетом — как?

И как получилось, что мне во всей этой жизни просто… не осталось места?

Он перестал звать меня за собой. Не распоряжался моим временем. Дал мне свободу и уверенность. Все, абсолютно все, чтобы я чувствовала себя уверенно и счастливо. А в итоге осталась я, остался он. А нас больше не было. Он берег мою самостоятельность, а беречь нам надо было нашу совместность.

А я принимала его молчание за отсутствие потребности во мне. Видела, что он прекрасно обходится без моей помощи, что умеет решать любые вопросы, что дети идут к нему, что он может сам устроить их жизнь и справиться с домашними делами. И всё чаще чувствовала себя человеком, который просто занимает своё место в уже сложившемся порядке.

Мне хотелось, чтобы он иногда решал что-нибудь за нас обоих. Не потому, что я не могла решить сама, а потому, что мне хотелось довериться ему. Хотелось, чтобы он предложил куда-то поехать, позвал пройтись, рассказал, что собирается делать, и не спрашивал, хочу ли я пойти с ним. Чтобы я чувствовала: ему не всё равно, буду ли я рядом, ему это нужно.

Но я не говорила об этом.

Я боялась показаться неблагодарной. В конце концов, он не запрещал мне ничего, не ограничивал, не требовал отказаться от работы или друзей. Как я могла жаловаться на то, что он даёт мне слишком много свободы? И разве имела право просить его уделять мне больше внимания, если сама могла подойти, обнять, заговорить, предложить провести вечер вместе?

Я ждала, что он заметит. Он ждал, что я скажу. В какой-то момент мы оба перестали приглашать друг друга в свою жизнь. Каждый старался не давить на другого, не требовать, не навязывать. И в результате мы оставили друг другу так много пространства, что почти перестали встречаться посередине.

А его отказ жить в своем мире? Потому что я посчитала, что детям так будет лучше. А в человеческом мире ему всегда было тяжело. Я знала это, но постепенно перестала обращать внимание. Он не жаловался, не просил помощи, а я не спрашивала.

Я до сих пор не могу простить Элли некоторые слова, которые она бросила мне во время нашей ссоры. Но теперь понимала, что за её грубостью стояло не только желание задеть меня. Она боялась за отца. Видела, как он устаёт, как терпит, как старается не беспокоить нас своим состоянием. И, наверное, считала, что должна его защитить. Она всегда его защищала. Даже когда еще не родилась.

А я… я довела до того, что ей пришлось выбирать между родителями и решать, кто из нас кого любит. Но в одном дочь оказалась права: я давно перестала замечать, как ему плохо, сосредоточившись только на себе. И только его уход показал мне, до чего все может дойти.

Когда-то мысль о том, что его не станет вдруг рядом была невыносима.

Когда-то было все иначе.

Вернуть все это нельзя. Никак. Но можно построить заново. Я знаю.

Я не сразу отпустил Гвен.

Она стояла передо мной, прижимаясь щекой к моей груди, и я чувствовал, как постепенно уходит напряжение из её плеч. Я не спрашивал, легко ли ей дался переход, о чём думала, пока от портала она шла до нашего дома и сколько раз успела пожалеть о своем решении. Не знал даже, что именно привело её ко мне: желание вернуться или невозможность оставаться там, в своем мире. Главное сейчас она была здесь, и я малодушно предпочел не знать.

Мальчики не собирались давать нам много времени. Они облепили ее с обеих сторон и успели немного подраться, деля место рядом с матерью, за право первому рассказывать о пони, холмах и о том, что они уже умеют ездить верхом почти самостоятельно. Гвен смеялась, пыталась отвечать сразу обоим, гладила их по рыжим макушкам и то и дело тянулась ко мне. И еще, пытаясь не упустить ни одного слова из рассказа наших мальчиков, она порывалась что-то объяснить мне. Способ не дать ей наговорить глупостей я знал один, зато безотказно работающий. И даже удивленно-упрекающая мордашка наблюдающей за всем этим прекрасным безумием Эйлис меня не возмутила.

Эл не торопилась присоединяться к братьям, хотя я видел — она очень хочет подойти. И она скучала по маме. Да, она уже взрослая и серьезная. Да, она все знает и сама может решить, но она любила нас обоих и тяжело переживала расставание с Гвен.

В конце концов она не выдержала. Сделала вид, будто ей срочно понадобилось поправить воротник у брата, она оказалась рядом с матерью. Гвен протянула к ней руку, но не стала притягивать к себе силой. Эл выдержала короткую паузу и — хвала всем богам, моя разумная девочка! — сама шагнула вперёд и позволила себя обнять.

Я чуть отстранился, давая им возможность побыть вдвоём. Некоторые вещи не нуждаются в свидетелях, даже если речь идёт о моей собственной семье. Только Гвен вдруг вцепилась в мою куртку и испуганно заглянула мне в лицо.

— Мам, ты же… ты на совсем? — спросил старший, и младший тут же зашикал на брата. Мы разобрали что-то про обиду и мама всегда насовсем, как можно отказываться… от чего отказываться могла Гвен и так было очевидно: пони проигрывали все дела. Вообще все.

Гвен посмотрела на меня.

Я мог бы ответить за неё. Мог бы сказать, что теперь всё будет как прежде, что она никуда больше не уйдёт и мы наконец будем вместе. Но я слишком хорошо знал цену словам, произнесённым раньше, чем человек успел понять собственные желания.

Гвен тоже знала это. И разумно не сказала ни слова. Зато ее взгляд на меня сказал куда больше. Как всегда. Как раньше. Может, мир людей так плохо действовал на нас, подумал я вдруг. Может и так…