— Папа меня хотя бы любит.

— А я, значит, нет?

— Не знаю, кого ты любишь. Иногда кажется, что только и исключительно свою работу.

— А ты просто счастлива постоянно напоминать мне, какая я ужасная мать.

Эл резко поднялась. Стул с неприятным скрежетом отодвинулся от стола.

— Про то, какая ты мать, я ни слова не сказала. Только про то, какая ты жена. Ты сама прекрасно знаешь, что делаешь! Ты постоянно на него давишь, постоянно чем-то недовольна. Ему даже слова сказать нельзя, чтобы ты не начала спорить. А он всё равно остаётся здесь, потому что любит тебя. И ты этим пользуешься.

— Замолчи!

— Нет, вот теперь точно нет!

Она словно наконец нащупала точку, на которую можно давить, давить, и счастливо пользовалась этим. Я видела, как она меняется, чуть не выкрикивая мне в лицо:

— Ты хоть понимаешь, что он ради тебя отказался от своей жизни? От своего дома, от всего, что у него было! А ты даже не пытаешься понять, чего ему это стоит!

Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Эл не сказала в принципе ничего нового. Именно это и было самым неприятным: она произнесла вслух то, о чём я сама старалась не думать.

— И что ты предлагаешь? — спросила я. — Мне бросить работу? Запереться в доме и всю жизнь ходить вокруг твоего отца, чтобы ему было удобно? Может, мне вообще перестать существовать отдельно от твоего отца?

— Он никогда тебя об этом не просил!

— А ты откуда знаешь? Ты живёшь в своей комнате, занимаешься своими делами, а потом выходишь и рассказываешь мне, как я должна устраивать собственную жизнь!

— Потому что кто-то должен и о нём позаботиться!

— А о тебе кто должен заботиться, Эл? Папа? Только папа? Ты вообще замечаешь, что кроме него в этом доме есть другие люди?

Она побледнела, но не отступила.

— Я замечаю. Замечаю, что ты ведёшь себя так, будто мы все тебе мешаем. Ты приходишь домой, закрываешься с работой, раздражаешься, если кто-то задаёт вопрос. Тебе не нужна семья, мам. Тебе нужно, чтобы папа сидел тихо и был благодарен за то, что ты вообще позволяешь ему жить рядом.

— Ты не имеешь права так со мной разговаривать!

— А ты не имеешь права издеваться над ним!

Последние слова она почти кричала.

Мы уже не пытались говорить друг с другом — мы просто бросались тем, что могло больнее задеть.

— Ты совершенно распустилась! — сказала я. — Я не знаю, что с тобой происходит, но ты перестала уважать родителей, перестала думать о последствиях собственных поступков. Тебе семнадцать, Эйлис, а ведёшь себя так, будто тебе три года и все вокруг что-то задолжали!

— Поздновато ты решила меня воспитывать! Вспомнила, что у тебя есть дочь, только когда понадобилось на кого-то сорваться⁈

— Я, по крайней мере, не позволяю себе разговаривать с матерью как с прислугой!

— Конечно. Тебе ведь удобнее, когда все молчат!

Эл смотрела на меня с такой яростью, что на мгновение я почти не узнала её. Передо мной стояла уже не маленькая девочка, которую я когда-то укладывала спать и носила на руках, а взрослая девушка, готовая причинить мне боль, лишь бы доказать свою правоту.

— Ты невыносима, — выдохнула я. — Ты ничего не знаешь. Ты понятия не имеешь, через что я прошла, чтобы у тебя был отец!

Она вздрогнула. Я увидела это, но уже не смогла остановиться.

— И он тебе тоже должен за это? Какая разница, через что ты прошла? Он с лихвой с тобой за все расплатился! Ты думаешь, что можешь говорить и делать что угодно, потому что папа всегда будет на твоей стороне. Но однажды ты обнаружишь, что люди не обязаны бесконечно терпеть твоё поведение. И тогда некого будет обвинять, кроме себя. И знаешь, что самое страшное? — тихо вдруг добавила дочь. — Папа всё равно будет тебя любить. Даже если ты его совсем не любишь.

— Мама!

Испуганные голоса в холле. Я только сейчас, когда один из мальчиков, не сдержавшись, все-таки позвал меня, увидела, что моя семья уже вернулась.

Эйрнан стоял посреди холла. Куртка расстегнута, в руках ключи, которые он так и не убрал в карман — дурацкая привычка, раздражавшая меея…

Мальчишки жались к нему и переводили тревожные взгляды с меня на сестру, а потом на отца, словно пытались понять, что именно произошло и насколько всё серьёзно.

Эл с вызовом смотрела на отца. Её лицо было мокрым от слёз, а я и не заметила, в какой момент она начала плакать. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов вырвался только короткий всхлип. И она подошла к нему, обняла за шею и уже рыдала, не скрываясь.

— Эл…

— Не трогай меня!

— Эйре…

Его взгляд задержался на дочери, затем переместился ко мне. Дочь плакала уже открыто, цепляясь за него так, как делала в детстве, когда ей снились страшные сны, или она больно ударялась, или…

Я стояла напротив и чувствовала себя совершенно лишней.

— Почему ты ей всё позволяешь? Почему ты ничего не делаешь? Ты же не обязан так жить!

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Эйрнан, ты слышишь, что она говорит? Ты собираешься и дальше позволять ей…

— Замолчи.

Он произнёс это негромко, но так резко, что я замерла. Эйрнан никогда не говорил со мной подобным тоном. По крайней мере, не говорил уже очень давно. И в его голосе не было привычной усталости, осторожности или попытки смягчить неприятные слова. Это был приказ, не оставляющий места для возражений.

Я открыла рот, но он уже смотрел на Эйлис.

— Собирайся, только оденься теплее.

Дочь не сразу поняла, что он обращается к ней. Эйрнан осторожно освободился от её объятий и вытер большим пальцем слезу с её щеки.

— Мы уезжаем.

Я смотрела на него и не могла понять, что именно услышала. В голове почему-то всплыло совсем другое воспоминание: давний вечер, холодный воздух, запах леса. Эйрнан стоит возле двери, уже одетый для охоты, и протягивает мне руку. Тогда он тоже говорил коротко и резко: «Одевайся теплее. Через полчаса выезжаем».

Я тогда могла негодовать, быть недовольной, возмущаться, не хотеть никуда ехать. Но я шла. Потому что он звал меня с собой, потому что рядом с ним даже неизвестность казалась приключением.

Теперь он снова говорил почти то же самое. Только на этот раз не мне.

— Что значит — уезжаем? — спросила я.

Эйрнан не удостоил меня ответом. Он повернулся к мальчикам, которые всё ещё стояли между нами, прижавшись друг к другу. Их лица были испуганными.

— И вы. Собираться. Возьмите тёплые вещи.

Мальчики переглянулись. Младший растерянно посмотрел на меня, словно ожидая, что я сейчас скажу, будто всё это какая-то шутка и им не нужно никуда идти.

Я молчала.

— Папа, а как же школа? — тихо спросил старший.

— Вот именно! — я ухватилась за эти слова, как за возможность вернуть разговор в привычное русло. — Ты собираешься просто забрать детей и увезти их неизвестно куда? У них школа, занятия, друзья. Ты вообще подумал об этом? Эйрнан, это их образование! Это их будущее!

Эйрнан посмотрел на меня. И вдруг усмехнулся — коротко, уверенно и высокомерно:

— Что-то у тебя не было раньше претензий к моему образованию.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки. Он не повышал голос, не спорил, не пытался оправдываться. И от этого его спокойствия мне действительно стало страшно. Мне не было так страшно даже когда он забирал души. Мне не было так страшно, когда он убивал в ночь Великой Охоты.

— Это… это совсем другое!

Я все же нашла в себе силы возразить.

— Разумеется, — равнодушно подтвердил он.

— Эйрнан, не разговаривай со мной так, будто я…

— Я слишком долго пытался с тобой разговаривать, Гвен. Хватит.

Больше он не смотрел на меня. Мальчики ушли собираться, Эл, уже одетая, стояла в дверях. Она бросила на меня короткий взгляд, в котором смешались обида, растерянность и что-то похожее на страх. Я хотела сказать ей, чтобы она осталась, что я люблю ее, и ее отца — люблю! Просто что-то… сломалось…

но так и не произнесла ни слова. Не знала, что именно могу ей обещать и имею ли вообще право требовать, чтобы она осталась после всего, что мы наговорили друг другу.