Слова ударили в виски. Лика замерла. Впервые на лице Тимура промелькнула тень — не страха, но глухого осознания, что старая тайна вырвалась наружу. Он не стал отрицать.

— Что он говорит? — её голос прозвучал как шелест. — Тимур… это правда?

— Лика, это бизнес шестилетней давности. Тогда холдинга ещё не существовало.

— Значит, правда.

Она шагнула назад, пока спина не упёрлась в холодное полотно картины. Вся картина последних дней перевернулась. Не было спасителей. Было два чудовища, одно из которых методично разрушало жизнь её отца годами, а второе решило воспользоваться плодами разрухи.

— Ты создал эти долги. Ты загнал его в могилу своими руками, чтобы потом явиться «героем» и забрать акции… и меня.

— Какая догадливая, — пьяно усмехнулся Аслан, с трудом удерживаясь у камина. — Ну что, сестрёнка, к кому теперь побежишь под крыло? К тому, кто хочет тебя сломать, или к тому, кто убил твоего отца финансово?

— Лика, послушай…

— Не смей ко мне прикасаться! — закричала она, вкладывая в крик всю ярость и весь ужас последних суток.

Она схватила с каминной полки тяжёлую бронзовую статуэтку и выставила перед собой.

— Не подходите. Ни один. Вы оба — гниль.

Мужчины замерли. Даже хмельной угар Аслана слетел. Тимур остановился на полушаге, челюсти сжались до желваков.

И в эту секунду наверху, в спальне отца, глухо загремело, будто упал стул. Потом — тишина. Потом женский визг Зары, тонкий и панический, и топот босых ног по коридору.

— Борис! Борис, вставай! Борис!

Тимур уже бежал по лестнице через две ступени.

Борис Николаевич лежал на боку у кровати в расстёгнутой рубашке, серый, с закатившимися глазами. Зара металась рядом с телефоном в руке и не могла попасть по кнопкам.

— Скорая едет, — выпалила она. — Он встал воды попить и… и вот…

Тимур опустился на колени, расстегнул ворот отца до конца, подложил под голову подушку. Голос его был ровным, как метроном.

— Лика. Внизу, в кабинете, в аптечке — тонометр и аспирин. Бегом.

Она побежала. Когда вернулась, Зара уже плакала, а Тимур держал отца за запястье и считал пульс, глядя на часы.

— Сто десять. Слабый. Держись, Борис Николаевич. Слышишь? Держись.

Скорая приехала через одиннадцать минут. Врач, коротко выслушав, побледнел, набрал в грудь воздуха и произнёс слово, от которого у Лики подкосились ноги:

— Расслоение аорты. Похоже, разрыв. Везём в кардиоцентр, там операционная. Едете с нами, кто?

— Я, — сказала Лика.

— Нет, — отрезал Тимур. — Ты поедешь следом со мной. В машине скорой места два, второе нужно врачу. Зара, останься — собери документы, полис, карту, всё, что есть.

Ночной город проносился за стёклами смазанной полосой. Дождь хлестал по лобовому с удвоенной силой. Тимур вёл сам, выжимая из внедорожника максимум. В салоне стояла мёртвая тишина.

Аслана не взяли — Тимур запер его на территории охраной, сухо бросив: «Протрезвеешь — узнаешь, если старик выживет».

Внедорожник с визгом встал у главного входа частного кардиоцентра. Внутри пахло спиртом, озоном и тем холодным ужасом, который всегда живёт в отделениях интенсивной терапии.

Над дверями блока горело красное табло: «Идёт операция». В коридоре на жёстком стуле сидел пожилой мужчина В строгом сером костюме — Илья Семёнович Громов, бессменный личный нотариус и старый друг отца. На коленях — потёртая папка с золотым тиснением.

— Как он? — Лика подбежала, забыв о Тимуре.

— Разрыв аорты, деточка, — глухо сказал старик. — Хирурги вошли сорок минут назад. Делают всё возможное, но сердце Бориса было изношено до предела. Он знал, что этот день настанет.

— Громов, — Тимур подошёл сзади, отбрасывая тяжёлую тень на кафель. — Почему вы здесь в три часа ночи? Семейные дела должны были закрываться через мою юридическую группу.

Нотариус медленно повернул голову, и в глазах пожилого юриста не было ни капли страха, который обычно внушал Алиев партнёрам.

— Потому что Борис Николаевич предвидел ваш визит, — он расстегнул замок папки и вытащил запечатанный сургучом конверт. — И вызвал меня в кабинет ещё в девять вечера. Он подписал окончательное распоряжение. Трастовый акт с условием недееспособности и закрытое завещание. Отозвал генеральную доверенность на передачу пакета той же минутой. А в четверть одиннадцатого ему стало плохо.

Тимур едва заметно прищурился.

— У Воропаева не было права переписывать траст без согласования с пулом кредиторов.

— Формально — не было, — спокойно парировал Громов и протянул конверт Лике. — Но фактически он сделал это раньше, чем вы получили подписи. Юридически ваш вечер в особняке прошёл впустую.

Лика взяла конверт дрожащими пальцами.

— Что здесь?

— Полная передача всех активов, недвижимости и права вето в совете директоров непосредственно тебе, — нотариус смотрел прямо в глаза. — Без права передачи в залог до двадцатипятилетия. Ни Алиев, ни его кузен не могут претендовать ни на один процент, пока ты лично не дашь согласие. Более того — здесь копии оригинальных финансовых расследований шестилетней давности. Те самые документы, которые доказывают, кто спровоцировал банкротство первых предприятий твоего отца.

Тишина стала абсолютной. Лика медленно повернулась к Тимуру.

Он стоял в двух шагах, неподвижный. В серых глазах больше не было высокомерия. Он смотрел на конверт в её руках, и было видно, как в его голове рушатся схемы, выстроенные месяцами. Ловушка, которую они с Асланом готовили для неё, захлопнулась с другой стороны.

— Значит, ты знала? — тихо спросил он.

— Не знала, — ответила она, прижимая конверт к груди и чувствуя, как внутри разливается твёрдая холодная сила. — Но теперь знаю. Вы оба думали, что я беспомощная кукла, которую можно передавать из рук в руки. А оказалось, что теперь я держу вас обоих за горло.

Красное табло погасло. Двери распахнулись, вышел ведущий хирург, снимая маску.

— Расслоение ушили, — глухо произнёс врач. — Самый опасный участок шунтирован. Борис Николаевич в медикаментозном сне, кризис купирован. Если ближайшие сорок восемь часов показатели не упадут — через две недели сможет самостоятельно сесть в кресло. Вы вовремя его привезли.

Тяжёлый вздох вырвался из груди. Отец жив.

Лика повернулась к Тимуру. В руках конверт с распоряжениями отца — оружие, полностью уничтожившее его план. Но Алиев не выглядел сломленным. Напротив, в серых глазах застыло странное, почти уважительное пламя. Он смотрел на неё не как на загнанную жертву, а как на равного противника.

— Поздравляю с победой, Анжелика Борисовна, — тихо произнёс он. — Твой отец оказался дальновиднее, чем я предполагал. Но ты знаешь, что будет дальше?

— Знаю. Первым делом аннулирую ваши фиктивные сделки и вышвырну Аслана из совета директоров.

— Аслана вышвырнешь — правильно. Он неуправляем. Но без моих структур ты не удержишь компанию. Проверка никуда не делась, долги реальны. Распоряжение даёт право решать, но оно не печатает деньги. И ещё одно, — он кивнул на конверт. — Твоё поручительство, подписанное ночью, остаётся в силе. Только теперь ты заложила то, что и так твоё. Красиво вышло.

— Ты предлагаешь сделку после того, как сам топил моего отца?

— Да. Полное аннулирование долговых расписок за счёт моих личных активов в обмен на равное партнёрство. Сорок девять процентов у меня, пятьдесят один — у тебя и право решающего голоса. И главное: Аслан больше никогда не приблизится к холдингу.

— У меня три условия, — твёрдо сказала Лика. — Первое: Аслан покидает особняк, счета блокируются, охрана сопровождает до аэропорта, он получает отступные. Второе: договор подписывается при Громове до того, как отец проснётся. Третье: ты больше никогда не смеешь запирать меня, приказывать мне или решать, что мне надевать. Мы партнёры.