Старый телефон, ноутбук и блокноты исчезли. В новом аппарате стоял обрезанный корпоративный брандмауэр: почта фонда, мессенджер с двумя контактами, навигатор. Её методично лишали внешнего мира.

В гардеробной ждал тёмно-серый костюм и блузка цвета графита — закрыто, строго, безупречно дорого. И ужасно тесно в груди: пуговицы натянуты, а юбка сидела так, что при каждом шаге ткань липла к бёдрам.

В машине Тимур даже не повернул головы.

— Тебе идёт серый.

— Тебе идёт молчать.

— Посмотрим, как ты заговоришь к вечеру.

Башня Сити поднималась стеклянной скалой. Личный лифт вёз их на шестьдесят четвёртый, где в холодном минимализме приёмной висел запах полированного бетона и чужой власти.

Дверь кабинета открылась, едва Лика подошла к стойке.

— Проходи.

Он сидел во главе стола из чёрного дуба. Три монитора с котировками, пиджак на спинке кресла, рукава белой рубашки закатаны до локтей. И он был не один: на кожаном диване развалился Аслан, закинув ноги в начищенных туфлях на стеклянный столик, и лениво щёлкал серебряной зажигалкой.

— Какая пунктуальность, — он скользнул взглядом по блузке, застёгнутой под горло. — А я спорил с Тимуром, что ты устроишь истерику и закроешься в ванной. Разочаровываешь, сестрёнка. Где боевой запал?

— Твой стол там, — Тимур указал подбородком на стеклянную столешницу в углу, напротив своего места. — Задача на сегодня — перепроверить балансы благотворительного фонда за три года. Все проводки, пожертвования, договоры аренды. Каждая цифра должна совпасть с выписками.

— Зачем? Вы же купили холдинг. Какая разница, что в старых отчётах?

— Если аудиторская группа войдёт в фонд раньше, чем мы закроем фиктивные транзакции твоего отца, его арестуют прямо в клинике, — Тимур поднял тяжёлый взгляд. — Садись и работай. Сеть изолирована, расчёты на терминале без выхода наружу.

Расчётливо. Он загрузил её работой, где любая ошибка бьёт по отцу.

Три часа в гробовой тишине: шелест бумаги, стук клавиш, щелчки зажигалки. Бухгалтерия фонда оказалась кошмаром. Миллионные суммы уходили на фирмы-однодневки, назначением значились поставки несуществующего оборудования. И чем глубже Лика копала, тем яснее становилось: это не халатность. Это схема. Красивая, аккуратная, шестилетней выдержки.

Тень упала на страницы.

Аслан стоял, уперев руки в края стола, нависая так близко, что она почувствовала пряный запах парфюма.

— Устала?

— Отойди.

Он не двинулся. Протянул руку и пальцем коснулся верхней пуговицы.

— Застегнулась под горло. Думаешь, если спрячешься за строгой тканью, я забуду, как ты выглядишь?

Пуговица разошлась. Вторая. Третья — и блузка распахнулась до самого лифчика, обнажив ямку между ключицами и ложбинку, в которую он тут же уставился.

Лика занесла руку для пощёчины. Он перехватил запястье в воздухе и намертво прижал её ладонь к столешнице.

— Не дёргайся, маленькая дрянь. Мы только начали.

— Аслан.

Один короткий ледяной окрик разрезал тишину.

Тимур стоял позади брата. Лицо высеченное из камня, а в глазах — глухая тяжёлая ярость.

— Отпусти её руку.

Аслан медленно повернул голову, не разжимая пальцев. Между двумя хищниками будто затрещала дуга.

— Брось, Тимур. Я просто проверю, насколько прочна выдержка нашей неприступной сестрёнки.

— Я сказал: отпусти, — Тимур шагнул и положил ладонь ему на плечо. Пальцы сжались на ткани так, что швы затрещали. — В этом кабинете работаю я. И правила ставлю я. Ты забываешься.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Два опасных, богатых, абсолютно неуправляемых волка, деливших одну добычу. В глазах Аслана мелькнуло бешенство, но перед холодной мощью он отступил.

— Вы оба с ума сойдёте с этой игрой в благородство, — процедил он. — Но помни: она здесь не только твоя.

Дверь хлопнула.

Лика сидела, тяжело дыша и потирая запястье, на котором багровел след. Тимур не отошёл. Смотрел на её покрасневшие пальцы, потом на расстёгнутый ворот.

— Он псих, — выдохнула она. — И ты ничем не лучше.

Тимур протянул руку — плавно, и Лика инстинктивно вжалась в кресло, ожидая нового захвата. Но он взял пальцами края воротника и застегнул пуговицу обратно. Кожа под пальцами вспыхнула.

— Аслан бывает чересчур нетерпелив, — тихо сказал он, не убирая рук от её лица. — Но в одном он прав. Отсюда нет выхода. Если хочешь выжить в этой клетке — держись ближе ко мне. Я хотя бы знаю меру.

— Вы оба чудовища, — прошептала она, глядя прямо ему в губы.

Что-то в нём щёлкнуло.

— Встань, — сказал он ровно, но с другой интонацией. Так не отдают приказ подчинённой. Так отдают приказ женщине.

Лика поднялась. Он развернул её спиной к себе, положил ладонь на поясницу и повёл к своему столу, мимо мониторов, к самой кромке чёрного дуба. Смахнул в сторону бумаги, прижал за талию и наклонил вперёд.

Её ладони легли на холодную столешницу. Спина выгнулась, бёдра подались назад — и в этом положении пышная фигура становится совсем другой: зад поднимается, бёдра раздаются, и юбка натягивается так, что трещат швы.

Юбку он стянул сам, одним движением, вместе с бельём, до щиколоток. Голый воздух кабинета обжёг кожу. За спиной разошлась молния, и по короткому металлическому звуку Лика поняла, что всё сейчас будет по-настоящему.

Тимур не торопился. Прижался пахом через ткань — чувствовалось, какой тяжёлый и насколько готов, — провёл ладонью по позвоночнику от шеи до поясницы, заставляя выгнуться сильнее. Потом рука легла между лопаток и надавила, вжимая грудью в стол.

— Здесь и сейчас, — сказал он над ухом. — Потому что через час обед, и ты начнёшь спорить. А я хочу, чтобы ты помнила, кто взял тебя первым.

— А если не хочу? — выдавила она, хотя горела уже вся.

— Хочешь.

Головка приставилась. Тугое, горячее давление упёрлось в самую сердцевину, и Лика инстинктивно сжалась.

— Дыши. И не зажимайся.

Он вошёл.

Не резко — медленно, но неумолимо, сантиметр за сантиметром, раздвигая то, что не раздвигали ни разу в жизни. Жгуче, почти невыносимо, и по глазам брызнули слёзы. Она услышала свой сдавленный вскрик и вцепилась ногтями в дубовую кромку.

Он остановился на середине. Дал привыкнуть. Его дыхание сбилось — впервые за всё время.

— Ещё немного. Терпи.

Толкнулся глубже, и Лика почувствовала, как он прорывается до конца. Тело сжалось вокруг него, как кулак, и от этого ощущения — чужой, огромный, внутри, до самого предела — поехала голова.

— Ты была девственницей, — произнёс он хрипло. Не спросил.

— А ты как думал…

— Я думал, что захочу это медленно, — он вышел почти до конца и снова вошёл, сильнее. — Ошибся.

Дальше он не разговаривал.

Брал по-хозяйски, тяжёлым ровным ритмом, от которого дрожал стол, а мониторы качали котировками. Одна рука легла ей на горло, приподнимая голову, вторая — на бедро, фиксируя под нужным углом. Менял глубину: три коротких толчка, потом один длинный, до основания, и от этой непредсказуемости каждый раз подкашивались колени.

Лика слышала свои стоны и не узнавала их — хриплые, низкие, чужие. В какой-то момент поняла, что вцепилась в стол так, что побелели костяшки, и что по внутренней стороне бедра уже течёт.

— Тимур, — выдохнула она.

— Да, — отозвался он, не сбиваясь с ритма. Боль ушла. Осталось давление, наполненность и странное, почти невыносимое чувство, что её наконец поставили на место — на то самое, где всё сходится.

Оргазм пришёл глубоко, тяжело, из самого нутра. Её выгнуло, вжало в стол, тело выплеснуло всё накопленное за сутки — от кресла, от пальцев, от чужих взглядов. Тимур зарычал, ускорился, вжал до предела и выплеснулся внутрь — горячо, толчками, до конца.

Он выпрямился, поправил рубашку. Лика сползла бы по столу, если бы он не придержал её за бедро.

И в этот момент за стеклянной дверью возник Аслан.

Он вернулся за папкой. Стоял в проёме, сжимая кожаную папку, и смотрел на картину маслом: она согнутая на столе, юбка на щиколотках, чужая рука на её горле, а по внутренней стороне бедра — тонкая полоска, стекающая вниз.