— Ты знаешь, что она делает? — спросила она Тимура вечером в кабинете. — Она хочет меня пристроить. Найдёт мне «партию», и всё, что здесь было, станет просто эпизодом.

— Твоя мачеха хочет получить долю через брак, — Тимур не поднял головы от бумаг. — Логично.

— И что нам делать?

— Ничего. — Он наконец посмотрел. — Тебе не нужна партия, Лика. Тебе нужен повод, чтобы никто не смел её предлагать.

Он закрыл папку, встал и подошёл.

— На тебе же нет ничего под костюмом, — сказал он, глядя на её ворот.

— С чего ты взял?

— По тому, как сидит пиджак.

Он расстегнул его — и правда, ничего. Блузка осталась висеть на спинке стула ещё днём, после того как Лика облила её кофе и разозлилась.

— Окно, — сказал он. — Иди к окну.

Кабинет на втором этаже выходил на задний двор, но не в глухую стену: напротив, через газон, стоял флигель для прислуги, а ниже — дорожка, по которой вечером ходили садовник и охрана. Стекло было обычным, не тонированным.

— Там же люди.

— Именно.

Он развернул её лицом к стеклу, взял за талию и прижал.

Отражение было мутным, зато двор — как на ладони. И Лика сразу увидела: у ворот стоял охранник, а по дорожке шёл садовник с тележкой.

— Он же смотрит.

— Пусть смотрит, — Тимур прикусил ей мочку. — И пусть запомнит.

Он расстегнул юбку, и она упала к щиколоткам. За спиной разошлась молния.

Он вошёл сразу, без подготовки — Лика была готова ещё с того момента, как он закрыл папку. Прижал её животом к холодному стеклу, и от этого контраста — холод снаружи, жар внутри — её повело.

— Смотри, — сказал он в ухо. — Он остановился.

Садовник действительно встал с тележкой и смотрел вверх, приложив руку к козырьку.

Её обожгло стыдом и восторгом одновременно.

Тимур взял её ровно и глубоко, без спешки, придерживая за бёдра. Стекло запотевало от её дыхания, и в мутном пятне отражалась только её ладонь.

— Ещё кто-то идёт, — сказал он.

Лика подняла голову. По дорожке от ворот шёл второй охранник. И тоже поднял голову.

— Тимур, они все смотрят.

— Да, — он прижался губами к её плечу. — И все они сейчас будут знать, как выглядит хозяйка этого дома, когда её берут.

Он ускорился. Резко, жёстко, вжимая её в стекло так, что оно поскрипывало. Лика упёрлась ладонями, чтобы не стукнуться лбом, и в какой-то момент поняла, что стоны уже не сдержать, что они вылетают наружу, в приоткрытую створку, прямо в вечерний двор.

— Громче, — приказал Тимур.

Она закричала.

Оргазм был коротким и острым, как удар током. Её выгнуло, вжало в стекло, и Тимур кончил почти сразу, придержав её за талию, чтобы не сползла.

Внизу садовник снял кепку и помахал им. Тимур, не стесняясь, кивнул ему через стекло.

— Всё, — сказал он. — Завтра весь дом знает. Послезавтра — Зара.

— Ты специально.

— Конечно, — он отстранился и начал застёгивать брюки. — Теперь попробуй найди ей партию, которая согласится делить дом с двумя.

Зара узнала через два дня — и устроила скандал.

— Это не семья, это табор! — кричала она отцу в трубку так, что было слышно из коридора. — Три года девочка ходила как чужая, а теперь она, видите ли, живёт с обоими! Что скажут люди? Что скажет Беков?

Беков, как выяснилось, сказал: «А что, удобно».

Зара не успокоилась. Она приехала в особняк в пятницу, прошла по дому, заглянула в спальню Лики, заглянула в спальню Аслана и вернулась на кухню с лицом человека, нашедшего компромат.

— А почему у неё комната в гостевом крыле, а Аслан в своём? — объявила она. — Так нельзя. Пусть переезжает к нему, раз уж всё так. Хотя бы видимость порядка.

— Хорошо, — сказала Лика. — Перееду.

И переехала. В тот же вечер.

Комната Аслана оказалась меньше и темнее её, с широкой низкой кроватью, кованой спинкой и окнами на запад. Он стоял в дверях и смотрел, как она ставит сумку на пол.

— Ты правда переехала?

— Твоя мать настояла.

— А ты?

— А я подумала, — Лика обернулась, — что в этой комнате есть одна полезная вещь.

— Какая?

— Кровать низкая. С неё никуда не упадёшь.

Он не сразу понял. Потом понял — и на лице медленно расплылась ухмылка.

— Сестрёнка.

— Найди что-нибудь. Ремень, галстук — что угодно. Только длинное.

Он нашёл галстук. Чёрный, шёлковый, из тех, что надевал на приёмы.

— Ложись, — сказала Лика. — Руки над головой.

— Я? — он опешил.

— Ты. Сегодня я.

Он лёг с таким видом, будто делал ей одолжение, но когда шёлк обхватил запястья и она затянула узел, физиономия у него стала совсем другой.

— Не туго?

— Нормально, — буркнул он.

— Скажи, если станет туго.

Она закрепила конец галстука за прутья кованой спинки. Проверила: держит. Аслан дёрнул руками и остался лежать с поднятыми над головой руками, вытянутый, беззащитный, с обнажёнными подмышками и напряжёнными плечами.

— И что теперь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Теперь, — Лика забралась на кровать и села ему на бёдра, — ты ничего не трогаешь. Вообще ничего. Даже если очень хочется.

Он дёрнулся — рефлекс. Шёлк натянулся.

— Вот так и лежи.

Она сняла кофту. Медленно, через голову, зная, как он это любит и как его бесит, что нельзя протянуть руку. Грудь качнулась, освободившись, и Аслан шумно выдохнул.

— Лика.

— Что?

— Ты издеваешься.

— Учусь у лучших.

Она наклонилась и поцеловала его — сверху, в губы, коротко. Он подался за продолжением, но она отстранилась. Ещё раз. Ещё. Каждый раз на сантиметр дальше, чем ему было нужно, пока он не зарычал.

— Хватит дразнить.

— Не хватит.

Лика спустилась ниже — по шее, по груди, по животу, — и с каждым прикосновением он тянулся следом всем телом, насколько позволял галстук. Когда она дошла до паха и взяла его в руку, он застонал сквозь зубы и дёрнул руками так, что кровать скрипнула.

— Сними.

— Нет.

Она взяла в рот. Глубоко, до горла, зная, что он не может ни придержать, ни задать темп. Он ругался сквозь зубы — тихо, коротко, — и это была лучшая музыка.

— Лика, — выдохнул он наконец. — Всё, хватит, я сейчас. Она отстранилась и села обратно ему на бёдра.

— Тогда скажи.

— Что сказать?

— Скажи «пожалуйста».

Он помолчал. Гордость боролась с физиологией.

— Пожалуйста, — выдавил он.

Лика опустилась на него. И вот тут он застонал в голос — потому что вошёл до конца сразу, глубоко, и он не мог ни двинуться навстречу, ни притянуть её.

— Тише, — сказала она. — Ты же не хочешь, чтобы услышали.

— Плевать.

— А вот и нет.

Она начала двигаться. Медленно. Вверх-вниз, плавно, задерживаясь в самом глубоком положении. Аслан под ней извивался, насколько позволял галстук, и в какой-то момент начал подмахивать бёдрами — единственное, что ему оставалось.

— Сильнее, — потребовал он.

— Попроси.

— Сильнее, пожалуйста.

Лика ускорилась. Он выгнулся, шёлк натянулся до звона, и она увидела, как на его предплечьях вздулись вены — от напряжения, от бессилия, от того, что всё в чужих руках.

— Я кончаю, — хрипло предупредил он. — Лика, я…

— Кончай.

Он выгнулся дугой и застонал — длинно, глухо, до хрипа. Она почувствовала толчки внутри и не остановилась, пока он не обмяк полностью.

Потом развязала галстук.

Аслан тут же сгрёб её в охапку и прижал к себе, тяжело дыша.

— Ненавижу тебя, — сказал он в макушку.

— Взаимно.

— Дай сюда галстук. Теперь ты.

Лика рассмеялась и легла.

Совет директоров собрался в четверг — за день до того, как отец впервые после операции сел в кресло.

В зале на восемнадцатом этаже вокруг длинного стола сидели девять человек. Трое — ставленники Алиева. Двое — из старой гвардии отца, седые и осторожные. Остальные — те, кто всегда голосует за того, у кого в руках папка.