Аслан сидел в торце, в кресле, которое сам себе выбрал: не рядом с Тимуром и не рядом с Ликой, а отдельно, и это уже говорило всем всё.

Лика вошла последней. Села во главе. Положила перед собой конверт с сургучом.

— Господа, — начала она ровным голосом. — Повестка одна. Реструктуризация долга и новый состав правления.

— Простите, — поднял руку один из ставленников Тимура, мужчина в очках. — По какому праву вы ведёте заседание? Пакет в залоге у Тимура Дмитриевича.

— Уже нет.

Она вскрыла конверт и пустила листы по столу. Первый — трастовый акт. Второй — завещание. Третий — копии расследований шестилетней давности.

— Распоряжением от пятницы все активы и право вето переданы мне. Генеральная доверенность на передачу пакета отозвана той же датой. Поручительство остаётся в силе, но залог снимается решением бенефициара. То есть моим.

Тишина в зале стала вязкой. Седой директор из старой гвардии медленно снял очки и протёр их платком, чтобы получше рассмотреть первый лист.

— Это подписано Борисом, — сказал он наконец. — Подписано, Илья?

— Подписано при мне, — подтвердил Громов от стены.

— Второй вопрос, — продолжила Лика, не давая залу опомниться. — Долг перед кредиторами первой очереди закрывается за счёт личных активов Алиева. Договор лежит у вас, господа. Сорок девять процентов — его. Пятьдесят один — мой. Решающий голос — мой.

— Это грабёж, — сказал человек в очках.

— Это сделка, — поправила Лика. — И у неё есть условие, которое касается присутствующих напрямую.

Она повернулась к Аслану.

— Аслан Русланович, вы выходите из состава правления с сегодняшнего дня. Ваши полномочия переходят к дирекции филиала, который откроется в следующем месяце. Отступные — по соглашению, на столе у вашего юриста.

Аслан медленно откинулся в кресле. Оглядел зал — восемь пар глаз, все смотрят на него, все ждут, что он устроит скандал. Он выдержал паузу ровно столько, чтобы все успели напрячься.

— Понял, — сказал он. — А филиал где?

— В Нальчике.

— Родные места, — он усмехнулся. — Хитро.

— Дальше, — Лика перевела взгляд на Тимура. — Тимур Дмитриевич, с вас — аудиторская группа до конца месяца, с полным доступом и без «дружеских» исключений. Включая ваши эстонские компании.

Тимур молчал три секунды. Потом взял ручку и первым поставил подпись под протоколом.

— Принято.

— Голосование, — сказала Лика. — Кто за.

Девять рук. Единогласно.

Когда зал опустел, она осталась сидеть во главе стола. Ноги под столом дрожали, и никто этого не видел.

Тимур не ушёл. Стоял у окна, спиной к ней.

— Ты дала ему Нальчик, — сказал он наконец. — Не в Сибирь. Не в Тюмень. Домой, к его родне.

— Да.

— Почему?

— Потому что через год он вернётся сильным, — Лика встала и подошла. — А мне нужен сильный партнёр, а не сосланный обиженный мальчик.

Тимур обернулся. Смотрел долго, изучающе, и в серых глазах было что-то, чего она раньше не видела: не уважение даже, а признание.

— Твой отец, — сказал он тихо, — умрёт спокойно. Он вырастил не дочь, а противника. И он этого даже не поймёт.

— Он поймёт, — Лика взяла его за галстук и потянула вниз, к себе. — Он сам такой.

В субботу отца перевели из реанимации в палату, и он впервые за неделю говорил. Хрипло, коротко, но говорил.

Лика сидела у кровати. В коридоре, за стеклом, стояли двое — оба, потому что она не стала выбирать.

— Ты подписала залог, — сказал отец. — Я видел бумаги. Громов приносил.

— Подписала.

— И не жалеешь?

— Уже нет.

Он долго смотрел в потолок. Потом повернул голову.

— Я шесть лет назад знал, что Алиев меня топит, — сказал он вдруг. — Знал с третьего объекта. Документы собирал.

Лика замерла.

— И молчал?

— А что было делать? Он был сильнее. Пока он меня топил, он же меня и держал на плаву. Такой бизнес, дочка. Я ждал, кто кого переиграет. Думал, не доживу.

— А если бы он тебя добил?

— Тогда бы добила ты, — отец усмехнулся и закашлялся. — Ты в мать. Она тоже была пышная и злая. Двадцать лет мне жизни не давала — и двадцать лет я был счастлив.

Лика отвернулась к окну, чтобы он не видел лица.

— Они оба там стоят? — спросил он.

— Оба.

— Ну и пусть стоят, — отец закрыл глаза. — Только не выходи замуж пока. Пока не поймёшь, кто из них уйдёт первым, когда станет трудно. Женитьба — это никогда легко.

В особняк вернулись к вечеру. Лика поднялась к себе, сбросила туфли и села на подоконник, подтянув колени.

Через десять минут в дверь постучали. Она не ответила. Дверь открылась — Аслан, за ним Тимур. Оба без пиджаков, оба с одинаково усталыми лицами.

— Отец сказал, чтобы я пока не выходила замуж, — сообщила она.

— Разумный старик, — Аслан сел на край кровати. — И кого бы ты выбрала?

— Вас.

— Обоих нельзя, — заметил Тимур.

— Почему?

Он помолчал.

— Потому что в свидетельстве две графы.

— Ну и что, — Лика посмотрела на них. — Кто сказал, что жизнь должна умещаться в графы?

Аслан хмыкнул. Тимур подошёл к окну и встал рядом, плечом почти к её плечу.

— Через месяц я уеду, — сказал Аслан.

— Знаю.

— И вернусь.

— Знаю.

— И тогда мы, наверное, всё-таки подерёмся ещё. Из-за тебя.

— Обязательно подерётесь, — согласилась Лика. — А я посмотрю.

За окном зажигался вечер. Тимур молча положил ладонь ей на затылок, Аслан — на колено. И в этом было больше определённости, чем в любом договоре, который она подписала за последние две недели.

Дом больше не был чужим. Дом был её — с двумя хищниками, с долгами, с филиалом в Нальчике и с отцом, который учил не спешить.

Пышка перестала быть залогом.

Пышка стала условием.