Да, возвращаюсь вашему вопросу о стихах «при папе маме / и при Папанине» («мои / папа и мама»). Про Папанина сказать особо нечего, кроме того что каждую зиму была какая-нибудь героическая эпопея. Вот челюскинскую я, собственно, не застал, хотя слово помню очень хорошо. Застал в слишком общем виде. А папанинскую застал. По радио следили за всем этим. И, конечно, папа и мама читали прессу – газеты, журнал «Огонек», который, кстати, я помню: очень красивым по-своему этот был журнал «Огонек». Были и еще иллюстрированные журналы: помню «СССР на стройке» и какие-то зарубежные издания. Всё это очень охотно поглощалось и смотрелось. Папанинцы – то, что проходило на глазах. Потом героический дрейф ледокола «Седов». Каждую зиму полагалось в героические и опаснейшие ситуации попадать советским полярникам. Полярники были главные люди. И когда в какую-то, кажется, уже в последнюю зиму, ничего такого не случилось, то явно чего-то не хватало.
Финскую войну переживали не так, как можно было ожидать. Помню про нее мало, только какую-то вокзальную толчею… И помню синие лампочки, упражнения светомаскировки. Проявлялась тут, видимо, нечистая совесть нашей авиации. Бомбежки финских городов – это большая заслуга нашей армии и советского правительства, одна из самых красивых страниц. Какая там у финнов могла быть авиация… По-моему, она до Ленинграда даже не долетала. Но, тем не менее, синий свет у нас был и изображал собой маскировку, на Павелецкой, Московской железной дороге… Игры с воздушной тревогой: и в Москве было, и в Мариуполь приехал и там застал хари противогазовые. И страхи помню.
Была тогда детская книжка – «Мальчик в противогазе». Еще «Приключения Травки»[78], про мирное время. Что там? Травка по Москве катается, то ли потерялся, то ли нет; метро, трамвай, троллейбус, автобус, много интересного. А «Мальчик в противогазе» – приключения, ожидаемые от будущего: про учения, как противогаз надевать. Учения и окошки, перекрещенные бумажными полосками, буквой «х», крест-накрест, наискось, я очень хорошо помню, и помню, что это было хоть и интересно, но жутко. Потому что объясняли, в чем тут дело, что может упасть бомба и что от этого будет.
Помню плакаты предвоенные, видимо, в последнюю зиму. Черная краска и ужас: женщина прижимает ребенка в груди. Конечно, это особенно красивый плакат на фоне нашей политики, нашего сочувствия Германии, которую колошматят англо-американские империалисты. Наша страна в красно-розовых тонах, счастливые лица, женское и детское, цветы, знамена вздымаются. Понятное дело, праздник на нашей стороне.
Когда война началась, мы жили на даче, и дачу эту стали бомбить. Ловили шпионов, парашютистов. В малаховском детском саду воспитательница поймала, окружила какого-то деда и орала на него. А он шамкал, огрызался: «Пачпорт? Какой пачпорт? Что пачпорт?» Был слух, что сбили летчицу немецкую.
Кстати, одна из героических эпопей – это эпопея наших летчиц, Расковой, Осипенко и Гризодубовой. Славный экипаж на самолете «Родина» летел, но не совсем долетел, с большими трудностями выбирался из тайги. И была знаменитая фраза, ее потом все повторяли: «Продукты на исходе, питаемся шоколадом». В войну повторяли, когда продукты были на исходе, но шоколадом не питались. Так или иначе, летчицы – это было как-то особенно военно-воздушно, и когда сбили кого-то, то, конечно, не летчика, а летчицу. Несколько симметрично по отношению к нашим. И эта сбитая летчица сообщила, что Гитлер велел: «Если на Москву бомбы не свалите, то кидайте уж на Малаховку». Видимо, требовалось объяснить тот факт, что на Малаховку упало несколько бомб. Одна бомба, по-моему, попала в почту, а другие сильно потревожили наш поселок. В частности, у нас перекосилась труба и домишко перекосился, помню, как хлопнуло по-страшному в стенку. У меня над изголовьем Калинин висел, барельеф, продавались тогда на рынке такие: на розовом фоне голубой Калинин или, наоборот, на голубом розовый, – этот барельеф от удара со стены соскочил и через меня перелетел, мать потом долго говорила, что случай спас. Хотя барельеф этот был гипсовый, легкий, ничего б не случилось, если б он меня по башке стукнул…
Было достаточно тревоги и паники, но и интересно было тоже: появились хорошо выполненные плакаты с немецкими самолетами, и можно было вникать, кто там Ю-88, кто хенкель, а кто там мессерешмитт; и даже дорнье какой-то был. Мессершмитт двухмоторный, одномоторный. Пикирующие бомбардировщики, юнкерс транспортный, большой. Юнкерс самый интересный.
Прожектора, которые по земле шарили, – это было, конечно, зрелище. Примерно в километре от нас стояла зенитная батарея, в лесочке, на болотце, куда раньше ходили гулять. Пушки сильно лупили. Мы уже знали, что бомба летит с воем, и после взрыв. А когда пушка – наоборот, сначала выстрел, а вой уже потом, и немножко слышно, как снаряд летит. Странно было. Я хорошо помню звук в начале полета, казалось здорово, только плохо, что сыпались осколки.
Бомб в нас попало все-таки не так много, несколько штук. А осколки во время налета – это был серьезный, постоянно действующий фактор. Они сыпались здорово, густо, и сыпались головки снарядов тоже. Ребята их, конечно, собирали. У меня было таких осколков много и головок штуки две, алюминиевые, они, по-моему, даже вращались. Снаряды рваные, красивые такие, страшные куски металла. Народ колотило, и очень скоро все начали всерьез прятаться в щели. Одно дело испуг общий предвоенный, пропаганда, а другое дело реальная опасность. Стали рыть блиндажи во дворах, щели серьезные, подальше от дома. Были рекомендации в брошюрках: что делать, если дом рухнет. К нашим поселкам, тогда сплошь фанерным, это на самом деле не относилось. Дома были из фанеры, из дощечек, что там могло рухнуть, чем завалить?
Тем не менее, на положенном расстоянии рыли блиндажи, и отец вырыл, и накат на блиндаже был. Рекомендовалось делать окопы, как пехоте, и тогда ты уцелеешь. Предполагался ущерб от бомбежки фугасами. Но люди поумнее не стали землю рыть, кубометры перебрасывать, а делали по-другому: наши соседи навес поставили, становились под навес и смотрели на прожектора, иногда на трассирующие пули, как на фейерверк. Их защищало от осколков, которые нет-нет да и стукнут где-то поблизости по крыше. Соседи были вполне довольны, но некоторые, кстати, не могли лезть в щель, развивалась клаустрофобия. Наш сосед в щель даже провел электричество, аккумулятор поставил… кстати, света тогда еще не было, были керосинки, а у него в щели освещение, чуть ли не радио, хозяйственный человек.
Наступление. Мне кажется, я даже помню знаменитый пожар в Филях, зарево на полнеба. Только мы едва ли могли видеть именно завод в Филях, слишком далеко.
Уже когда в Москву переехали, бомба грохнула прямо в типографию газеты «Московская правда», у нас на Петровке, во дворе нашего дома. (Мы в эту типографию ходили от нашей школы, лазали через стену.) Это за день – за два до моего переезда на Петровку. Все стекла выбиты.
Там был аквариум, я этот аквариум видел до войны, и он погиб, конечно, вся вода вылилась, рыбам конец пришел.
Крутые времена начались после возвращения в Москву, хотелось есть, а почему-то не удавалось наесться досыта. Это продолжалось с 1941 по 1945 год. Потом уехал к тете и там наелся.
Воздушная тревога – и все сыпались вниз, в подвал. Бомбоубежище было в подвале дома номер 17, большого, семиэтажного, на Петровке. Мы шастали по Москве. Во время бомбежки люди залезали в метро, а мы сами, по-моему, шли домой. Полагалось загонять, но не очень сурово загоняли, все и так всё понимали. Светомаскировка началась, шторы – это всё я помню отлично. Паника, со двора кричат: вдруг свет видно? Абсолютнейшая, конечно, чепуха для большого города, дрессировка населения; ну, может, отчасти терапия: люди делают всё, что могут, и таким вот способом обороняются. Про затемнение было очень здорово написано в «Великом противостоянии» Кассиля, как снимают маскировку и как это переживается.
