Я этого не пережил, увидел в готовом виде, когда вернулся в Москву в 1947 году. Тем сильнее было впечатление: выпустили нас на свет.

В Мариуполе, откуда я в Москву приехал, таких эффектов не наблюдалось, там было не важно, есть затемнение или нет его, потому что металлургических два завода не затемнишь. У обоих заводов плавки – грандиозное дело, бабахает на полнеба, очень здорово, красиво. Был такой поэт, по-моему, Люшнин, у которого были отличные строчки: «Смотрит в небо Мариуполь на огневые облака». Мне товарищ привез из Мариуполя сборник, и там тоже какие-то стихи самодеятельные: смотрю, там те же строчки приписаны другому человеку… Первое поэтическое впечатление от Мариуполя – эти две строки, сразу после войны прочел.

В Москве очень старались после войны устраивать праздничные иллюминации. Это было общее желание, и правительство шло навстречу: лампочки по всем зубцам кремлевской стены, например. Так праздновалось 800-летие Москвы и Первое Мая, по-моему, тоже в 1947 году, сразу как я вернулся. 9 Мая праздновали вслед за Первым нисколько не хуже.

В войну, конечно, опускались маскировочные шторы, и наружу свет, действительно, не пропускали, темно было снаружи, но и внутри тоже темно и жутковато. С тех пор я очень не люблю, когда комната освещается не верхним светом, а боковым. Состояние от этого тягостное – какой-то военной болезни. В войну был лимит на свет, одна лампочка в комнате, на граче, лампе такой черной, поворачивающейся, поднимающейся на столе. Буржуйка, угар, от этого голова болит. Маскировочная штора ловит свет тусклый, косой какой-то, неправильный, больной; ловит дым и плохо очень ловит тепло, несет все через эти шторы, потому что нет тепловой подушки: печечка-буржуечка стоит посреди комнаты (батареи обычно под окном, именно для тепловой подушки). Снаружи тьма-тьмущая, темень. Помню, я изобретал какие-то средства освещения, а то и по лестнице даже не пройдешь. Синие лампочки. Гильзы то ли от противотанковых ружей, то ли от чего-то еще, большие, гораздо больше винтовочных обычных гильз, в них наливали керосин. С керосином тогда было довольно свободно, керосинки (керогазов не было). Нальешь в гильзу керосина, вставишь какой-то фитиль, и важно было приделать, проволокой прикрутить крышку от консервной банки, какую-нибудь жестянку круглую, чтобы она светила и пускала блик – получается фонарь. Идешь и светишь этой штукой. Об электрических фонариках никто и мечтать не смел. То есть сами фонарики были, но батареек не было, ничего не было. Помню, как один фонарь продавался: огромный ящик с небольшим рефлектором и лампочкой. Какой-то военный суррогат, батарея – аккумулятор, конечно, она быстро села и этот ящик остался не у дел. Были фонарики у военных, на двух ремешочках, крепились на пуговицы шинели. Были немецкие фонари сигнальные с разноцветными стеклами, у меня даже такой был. С ними ходили патрули: у военных батарейки были.

Я глупость пробовал делать, ртуть натирать. Откуда-то у меня была ртуть, градусник, что ли, разбил: отражатели стеклянные, конечно, сияли, сверкали, но недолго. Мы с мамой ходили, гуляли, я очень горд был, что у меня собственный осветительный прибор. А когда у меня появился фонарик, помню, что пускал зайчика. Можно было пустить с Козицкого переулка на улицу Станиславского, на дом большой, Дом актера, что ли. Совершенно темная стена, и зайчик ее действительно достигал – это было, конечно, сильное впечатление. Слабый-слабый блик, потому что совершенно не сфокусированный.

А еще впечатление – крыши. Мы на четвертом этаже, и в нашем доме это высоко, крыши соседних домов видно. Я с детства запомнил, какие эти крыши есть, какие они должны быть. И очень удивился, когда они вдруг стали меняться. Сразу даже не понял, что происходит, где-то в 57 году, примерно к фестивалю. Крыши тогда стали (как и всю Москву вообще) здорово подновлять. А я привык к крышам в заплатках, залитым асфальтом, битумом: наложены тряпки и залиты чем-то таким черным и серым. И вроде так и должно быть всегда. Почему так? Те самые осколки в войну крыши дырявили, а бедняги домоуправы, все жильцы как-то чинили, так что крыши хоть и текли, но не катастрофически, и заплат хватило лет на десять, даже больше.

Про голодуху в эвакуации. Я рассказывал уже, что с дистрофией валялся в больнице в Казани сорок дней, вместе с ленинградскими детьми, физически не мог ходить в школу. В Москве уже можно было что-то пожевать; есть хотелось все время, но не так, чтобы валиться от голода. В школе засиживались долго, потому что дома было хуже. В школе был завтрак, так это называлось, т. е. носили по бублику и по ириске. Иногда еще стакан чая. Обычно завтрак был сухой, тем не менее, с удовольствием сидели, и учительница с нами, и читали мы «Марку страны Гонделупы», любимую книжку. Чем позже домой попадешь, тем лучше, а в школе хоть тускло, но светло. Классная комната: тоже света не хватает, но все-таки он сверху хотя бы светит, как-то повеселее.

Помню раненых, много: госпиталь близко от нас по улице Москвина и на той стороне Петровских ворот. Раненые остались в памяти как люди активные, бодрые – кто с костылями, кто с палкой, кто с чем, но не унылые…

Все-таки, набрав уже 24 очка из 25, поступил на филологический факультет Московского городского педагогического института им. Потемкина. Здание тогда было в Гавриковом переулке. Оно и сейчас там стоит, четырехэтажное школьное здание. Как раз в год окончания Потемкинский институт упразднили, слили с Ленинским.

Эстакада сейчас проходит точно над тем местом, где стоял кинотеатр «Шторм». В кинотеатр мы, конечно, очень часто ходили. Не всегда во время внеучебное, больше с лекций удираешь, уж слишком близко он был.

Самое хорошее было время из всей жизни: пять лет жизни беззаботной и одновременно какой-то отчаянной. Перемены такие в стране. И группа наша была девчачья, трое только ребят человек на двадцать. Трое ребят, но фактически четверо – это интересная история. Самый симпатичный парень в нашей группе, Виктор Петрушков, не поступил, не добрал очко или пол-очка. Колебались, зачислять или не зачислять, решили не зачислять, но он стал ходить в явочном порядке на занятия. Под каким-то псевдонимом, фамилию меняли, путали. Это была почти игра, в которую, естественно, замешаны были старосты, комсорги. Девушки скрывали его очень серьезно. Первые полгода он практически ходил всюду, куда и мы ходили, вторые полгода появлялся эпизодически: по-моему, поступил в институт и стал учиться курсом младше нас. А наш курс и наша группа, отчасти благодаря этому сюжету с укрывательством Петрушкова, сдружились и сплотились. Причем не было каких-то настоящих романов тогда на младших курсах. Народ зеленый, лопоухий, и была атмосфера дружелюбия, какой-то всеобщей, может быть, и влюбленности. А поскольку мы были ребята, то попадали под эти положительные девчачьи флюиды. Чувствовали себя, конечно, замечательно, на седьмом небе всё время. И способствовала этому делу борьба за нашего Витю Петрушкова.

Вообще мы были дураки-дураки, да не очень. Могли и зубки показать.

Была история, например, с фельетоном. Месяц, может быть, с небольшим вместе. И вдруг читаем в газете – наша малотиражная газета «За педагогические кадры» – фельетон под хлестким комсомольским названием, очень типичный для тех времен воспитательный фельетон, много глухих угроз, замахов крутых, движений зловещих и угрожающих, жаргона, оборотов специальных, всякому знакомых по комсомольской работе, что есть вот какой-то негодяй, враг, с ним бороться надо, воспитывать его надо. За что? За то, что он стиляга. Ну, может быть, даже не было этого слова, но было совершенно ясно, в чем суть. Тогда это было еще актуально. Стиляги, плесень, с этим боролись, волосы длинные, что-то в этом роде. У нас таких людей не было. В институте настоящей борьбы, настоящих проработок не было, и фельетон был отрыжкой каких-то дел и навыков, которые годика за два – за три до нас, вероятно, здесь тоже были. Кто-то из ребят постарше, на этом деле воспитанный, написал так про одного парня, который с нами учился. Парень этот, действительно, несколько отличался от нас, был более щеголеватый, но ничего плохого мы за ним не замечали, и самое главное, никаких фактов в этом фельетоне не было и быть не могло. Фельетон ни о чем, но с угрозами. Предполагалось, что актив комсомольский знает, как надо, газета тоже не обсуждается: газета зря не будет беспокоиться. Наше дело – прислушаться и насторожиться. Должна произойти определенная поляризация, какие-то силы должны выявиться… А может, просто счеты сводили с этим парнем. Но мы посмотрели-посмотрели, и я подумал: «Ах, ты фельетоны писать? Я тебе напишу фельетон! Даром, что ли, я Ильфа и Петрова наизусть зубрил?»