Тынянова, Шкловского, Эйхенбаума, Бахтина я прочту куда позже. Мы жили тогда Райкиным, Гердтом, Мироновой, Драгунским – тем самым травестированием, карнавалом, амбивалентностью – жили живой пародией вряд ли меньше, чем жили ей 30–40 лет назад при «формалистах»: уцелевшие после Сталина просто и не могли, наверно, не пародировать Сталина – что бы они там ни пародировали. Такое время пришло. Время Большой Пародии…

Вернее, наверно, пароксизма пародии: пародии-то всегда должно быть время и место… Так или иначе, один «Парнас дыбом», который дал тот же Алик, спаял тогда общим жгучим интересом: ну как так – «И медленно пройдя меж голыми» – это же больше, лучше Блок, чем Блок, чем «меж пьяными»; «меж голыми» – не только смешно – это легче, крепче и таинственным образом добавляет именно таинственности. Это явно то, что тут надо… И все Вертинские не Вертинские, пародии-имитации Алика шли естественно первым делом от интереса, острого восхищения при помощи, естественно, подковырок и тоже возможно поострее…

Подковырки же, боюсь, бывали тогда типовые – сравнить грехи молодости и огрехи старости. Верней, прорехи, дыры эпохи. Столкнуть лоб в лоб Вертинского «белогвардейского» с «советским», Зощенко до и после проработки, Сельвинского с Сельвинским, Утесова с Утесовым, уесть Месс Менд Мариэттой Шагинян или Эренбурга – Хулио Хуренито – не то наоборот, не всегда и поймешь… И, уж конечно, напустить Маяковского на Маяковского. Острота таких сшибок бывала важней знака, оценки: знак итоговой оценки и так проступал все явственнее – Большой Знак, общий. Уже потому, что само такое веселье, карусель сравнений-пародий-напоминаний еще лет 5 назад и не мыслилась. Сравнения-напоминания тогда были совсем-совсем другой жанр, что отлично все помнили – что и веселило; жизнь с краю черной сталинской дыры лет в 25 имела особенности…

Этой-то остротой, обоюдоостростью и жила глазковская строка как никакая другая. «Да он же умней Пастернака!..» – ахал, помню, выходя от Глазкова Аронов – человек и сам не глупый: при желании… Аронов тогда считал нужным доезжать всех и меня Евтушенко, которого и без Аронова было навалом, а я долбил Сашу Глазковым, за которым пришлось и тащиться к Глазкову – и вот: не зря, стало быть… Правда, как я понимаю, без последствий… (книжку Глазкова Евтушенко составил, кстати, до странности плохо, без разбора. Лучший печатный – по крайней мере, до 95 – сборник 84 года подобран вдовой, Риммой). Образностью так хотелось захлебываться, а выходило – расхлябываться. Глазков словно бы чуть касался, вроде почти случайно – но выходило точно, легко и в голове застревало не слабей имажинизма: «Над Москвою небо сине-сине. / Час такой: не поздно и не рано; / И не купишь водки в магазине, / И уже закрыты рестораны… / В час четвертый ни утра ни ночи / Видишь мир особыми глазами, / Ну, а если выпить хочешь очень – / Водка есть на Киевском вокзале…» Осмеянные как будто образность, захлеб, лирическое настроение оказываются упрочненными, усиленными. Через годик-два я с головой уйду в Леонида Мартынова. Затем – в Окуджаву, и уже не выйду… Окуджава, по-моему, из лириков лирик. Сатуновский – просто сама моя-наша речь. Но тут разговор не о них.

Пожалуй, стихами Мартынова хотелось жить и больше, чем глазковскими. Перед всей его поэзией стоит вводная фраза, в которую тут претворилась вся пародия, рефлексия – фраза как говорится. Лет через 30 из этого сделают манеру вязкого ерзанья, повиливанья, унылого хихиканья, расхожего кривлянья, юродистого причитанья, подвыванья и, назвав постмодерн, устроят этому очередную бешеную раскрутку, рекламируя такой постмодерн как расчеты якобы с советским сознанием. По-моему, это не расчеты, а отрыжка, такое сознание наизнанку, пародируемое механически, в спешке и в принципе безнадежно – в смысле поэзии. Мартыновское как говорится другое просто по природе – оно не вдруг выскочило, оно из «Реки Тишины» (хоть снимай тут кавычки), та самая лирическая образность, испытанная и упрочненная речью. Образ, как он говорится на самом деле. Общая речь, за которую автор не прячется и не высмеивает ее, а сливается и разделяет с ней ответственность за это как говорится. И говорится мощно. Заразительно. Тут мелькнуть могут и советские нотки – но не как качество самой этой речи, стиха, а как хвосты смыслов, привкусы тем, как бы внешние факты биографии. Тут есть следы драмы, и как не быть следам такой драмы на советскую тему в нашей общей речи. Но уж если мы о биографии автора, то самое в ней заметное – отсутствие, устроенное Мартынову лет на 25 самых советских и полная невозможность как-либо уесть Мартынова Мартыновым – никакой перековке Мартынов не поддавался. Каким сам выковался, таким и оставался. Как и Глазков. И общий вектор новизны, резчайшего отличия мартыновской поэзии от фона глядит как раз не в советскую сторону явно. Просто вызывающе. А тогда, в 50-е – подавно.

Советских черточек в Глазкове, может, и не меньше. Как посмотреть. Больше того – от таких черточек отмахнешься тут вряд ли. Сов-лит общественность Глазков не посылал подальше, а пускался с ней в некоторые игры. По нужде, что называется. В то же время остро, как никто, наверно, ощущая и сознавая сам свое поэтическое диссидентство: слово самсебяиздат – глазковское слово, для собственных машинописных сборников, начиная с 1944 года. В общем, драма отношений к сов-власти, отношений с властью прожита Глазковым на совесть и уходит глубоко в природу строки, в качество ее, которое, может быть, лучше всего назвать словом «лукавство»: а что – говорим же мы о лукавстве Эзопа… Лукавство в самом широком смысле – «лукав человек»… Широком и разном. «Ищи постоянного, верного, / Умеющего приласкать; / Такого, как я, откровенного, / Тебе все равно не сыскать». Глазковское щеголянье откровенностью бывало и настырным, даже нудным. Откровенность вещь с подвохом: открыв сдуру аппарат, картинку на пленке не откроешь, а просто испортишь. Тем не менее мы понимали, чувствовали – для себя в чем-то самом существенном он остается прав: строки, стиха такого качества и правда ведь не сыскать – при всем их простецком обличии.

Сейчас думаю, что такую глубинную глазковскую органику стиха и создали, сплавили все эти советские драмы-пародии, двоякости-обоюдоострости сознания – российского, но не расхристанного: Сталин вам не Достоевский. А тогда мы просто почуяли, нашли в стихах Глазкова как бы центр, вершину той Большой Пародии, которой жили. И первым делом пародист Алик.

Хотя, думаю, Алик тут в свою очередь может быть благодарен одной своей старшей, хорошей и очень умной знакомой. Замечательно она обитала – по нынешним понятиям чуть не в Кремле: в мансардном этаже с полукруглым окном как раз над магазином подписных изданий в проезде МХАТа. Звали ее Ирина, и была она из тех женщин с пишущей машинкой, которым литература самиздата должна будет поставить памятник, когда отдадут должное самой литературе самиздата.

Мне так надоели мои плохие стихи и так заботили чужие хорошие, что, когда хорошие вышли наконец и у меня (58), я как-то сразу их узнал, отличил, не испытывая авторских сомнений. И удивлялся, как это на них не реагирует тот же, скажем, Аронов – да почти и никто. А вот Алик с Ириной среагировали сразу. Алик, только что отслуживший, слегка усатый, многому научившийся, но ничего не забывший, – вот, как выяснилось…

А Ирина, поприветствовав меня после трех лет, тут же схватила эти скромненькие стихи о природе-погоде и уселась с ними за машинку – распечатать пару закладок. Наряду с глазковскими. Значит, понравилось – я вроде и не просил…

Это, кажется, весной, а осенью Алик свозит меня в Лианозово, на Рабина, познакомит уже с Холиным и Сапгиром и примется за «Синтаксис» – с другим Аликом, Гинзбургом, и с большим воодушевлением. И Ирина со своей добросовестностью примется за этот «Синтаксис» ночами на той же машинке – благо живет как никто – за стенкой чердак, соседей нету. Если не путаю, соберется еще в этой мансарде компания зимы 54–55 во главе с четой Глазковых при мне разок – и больше я Ирину не увижу.