Поэтому нет художника вне изобразительного языка – думает он об этом или не думает, но так или иначе «выпасть» из современного языка, всего контекста его истории, его развития, его проблем художнику – то же, что человеку «выпасть» из общечеловеческого опыта: язык-то и исследует реальные возможности.

Булатов 65 года был уже художник зрелый, вполне «развивший» свою художественную речь и высказывавшийся ярко, искренне, ни на кого не похоже. В юности он был под сильным влиянием Фалька, но вскоре фальковская пристальность и добротность остались, так сказать, в фундаменте, а всё больше стали заявлять о себе темперамент и особая булатовская прямота, доверие к открытому эффекту. Чем больше вроде бы отходили от реальности его пейзажи и деревья, чем становились они обобщенней, тем получались ярче, взволнованней – и тем больше были похожи на пейзажи и деревья.

Изображались, переживались сильней, может быть, самих елей и сосен куски пространства, дыры между еловыми лапами, куски света и воздуха между деревьями. И вот на глазах обобщенность стала переходить в схематичность. Но удивительное дело: нельзя сказать, что схематичней стали сами работы. Художник сумел обобщить картину, не засушивая ощущения, не порывая с ним живой связи. Просто пространственность кусков, участков пейзажа стала пониматься, видеться как частный случай пространственности картины в целом.

Картину же Булатов понимал по Фаворскому, прилагая его учение о пространственной структуре листа книги, листа гравюры к прямоугольнику холста картины. И появились картины «буквенные», «геометрические», – но это не были буквы как буквы, и если говорить о геометрии, то это была стереометрия – это было живое пространство с цветом и светом, только максимально обобщенное – и потому максимально выявленное[68]. А когда в нем стало появляться изображение, оно оказалось «процитированным» – это было изображение сродни плакатному, фотографическому, телевизионному – возможно более привычное, знакомое, не вызывавшее вопросов у зрителя – подобно просто и удобно, убедительно организованной конструкции самой картины – с пространством «высоким» или «глубоким», неизбежно рождавшимся из выраженного центра, краев и диагоналей – не обязательно ограниченных буквально.

А в общем, если сравнивать Булатова 75 с Булатовым 65, то можно сказать, что, разработав свой художественный язык, художник затем проделал не меньшую работу, чтобы отказаться от этого языка ради языка более общего – пожалуй, классически обобщенного.

Такое вот понимание относительности языка (при его необходимости), относительности, в конце концов, необязательности материала и самого произведения искусства – при непременном сохранении самого искусства как особого, отдельного, специально выделяемого рода деятельности – и получило название концептуализма. И получило, в сущности, случайно.

Художники не выдумывали мудреных концепций, не обзывали себя необыкновенными названиями. Они писали картины, рисовали графику – и старались делать это как можно лучше. Как Булатов, так и его ближайший друг и сосед в искусстве Олег Васильев.

Как и приобретающие сейчас всё большую известность ироничный Кабаков и очень яркий, эмоциональный Франциско Инфанте – хоть для настоящего знакомства с ним просто необходимо увидеть его необыкновенные слайд-фильмы.

Этих трех авторов сейчас тоже называют концептуалистами. И они как будто не возражают.

На 12 часов был назначен митинг, мы с Аней и Галей на него пошли. Спокойно, хорошо, светило солнышко. До конца мы не достояли, немножко послушали, вернулись домой около четырех, и в 17:10 раздался звонок (я специально запомнил время). Женский голос: «Всеволод Николаевич, говорят с Российского телевидения. Мы в Белом доме, связь отрезана, нас готовится штурмовать ОМОН. Если у вас есть какие-то знакомые корреспонденты, наши или не наши, передайте им…» Я не знаю, кто это звонил, на телевидении знаком был только с двумя людьми: с Солнышкиной и Торстенсеном, но это были не они. Я немножко растерялся, стал говорить, что у меня же, кажется, нет корреспондентов, да и правда их нет. «Ну, хорошо, передайте нашим людям, всем людям». И начал передавать: позвонил сначала в посольство Швеции, с которым у меня были дела в июне; меня поблагодарили, по-видимому, были не очень в курсе дела. Потом решил позвонить в посольство Соединенных Штатов, по справочнику посмотрел телефон, и это была с моей стороны глупость: я не знал почему-то, что посольство Соединенных Штатов стенка в стенку как раз с Белым домом, окна в окна.

Поскольку «Эхо Москвы» одно-единственное вело соответствующие передачи, позвонил я и туда, и там, как и в американском посольстве, уже всё знали. На это я потратил много времени, и, позвонив еще друзьям, мы с Аней решили, что, наверное, идти надо… и пошли спешно. Причем радио к этому времени, «Эхо», передало странное сообщение, что части, охраняющие Белый дом, отводятся или отведены, по требованию военных баррикады разобраны. Очевидная глупость: мы видели днем эти баррикады, по требованию военных разобрать их так быстро было, конечно, невозможно. С другой стороны, достаточно было даже в одном месте разобрать хороший проход, так, скажем, для одного танка. Как бы то ни было, баррикады якобы разобраны по требованию военных, депутаты спускаются к военным, так было сказано. Потом были разные мнения насчет того, что это были за передачи, ляпсус или даже провокация, якобы какая-то станция оперативно подключилась на частоте «Эха» и перебивала его провокационными сообщениями. Всё может быть. Но если это было сделано, то сделано чисто.