Стрельба велась, пулеметные выстрелы и очереди. Думаю, что это была не та стрельба, которая разразилась, когда был инцидент (стрельба интенсивная и массированная, палили несколько пулеметов с БТРа и палили несколько солдат в воздух, когда перескакивали из одного БТРа в другой). Тут немножко по-другому. Было несколько выстрелов, очень гулко от здания СЭВ, от самого здания Белого дома, от здания левее моста, большого такого. Неприятно, близко совсем, прямо у нас за спиной, и каждый раз ревут: «Позор! Позор!». Я не знаю, что это была за стрельба, но сейчас думаю, что, может быть, и пьяная. Потому что потом командир начал нам внушать: если увидите пьяных, вы не поддавайтесь, ходят разные, провоцируют, пьяные сволочи. Видимо, были известия, что не всё в порядке в тылу, что какие-то люди ведут себя не совсем так как надо, и через какое-то время мы увидели двух ребят в форме, они вели какого-то третьего, пониже ростом, крепко взявши под руки с обоих сторон. Кажется, потом уже стрельбы не было, всё это тарахтело примерно часов до двух.

В начале четвертого я попросил сменить себя, глотнул водички, это очень кстати было. Ходили предлагали и еду, но я есть не стал: и не хотелось, и были мысли, что если правда пуля или не пуля саданет как следует в брюхо, то ничего хорошего, если оно будет полное. Носили какое-то питье…

Какие-то новые лица появились. Муж с женой, хоть и говорили, что женщинам надо встать назад. Женщина очень боевая, с рюкзаком, туристским. Заводные ребята, чрезвычайно. И еще какая-то дама была… И человек, которому сказали, что он южной национальности, и он посмотрел на сказавшего: «Дурак ты дурак». Были ребята молодые двое, и всё время друг другу: «Ты провокатор!» – «Нет, ты – провокатор!» Баловались, грелись, резвились, несколько нервно, возбужденно.

Но вообще про провокаторов нам много говорили. Объясняли, что нужно высматривать, чтобы ни у кого не было бутылок, никакого оружия, всего, что может быть похожим на оружие. Говорили, что зонты – это очень хорошо. Какие-то люди проходили с угрожающего вида палками, палки нелепые, обрезки досок, не струганых. Эти палки опасны даже если их просто кто-то возьмет рукой, сразу куча заноз. Драться ими как раз неудобно. Какие-то пацаны-недомерки ходили с этими палками. А бутылок, говорили, вообще не надо, во-первых, чтобы не было пьянства, а во-вторых, недоразумений, бутылки с зажигательной горючей смесью можно использовать как оружие.

Помню ехидного бородатого малого, который всё время говорил, что он вроде как нарывался на эти танки, что он сейчас покажет, как надо с ними бой вести. Объяснял командиру про бутылки, а командир нам потом говорил, что лезть на танки не наше дело, для этого стоят специальные люди. И, видимо, какие-то люди с оружием были, как минимум, с бутылками на баррикадах. Думаю, что и не только с бутылками. Известный эпизод, который стоил троим людям жизни, как раз с применением бутылок и был связан.

Парень с бородой всё время что-то говорил, метко и ехидно. Очень удачно выразился, когда в очередной раз произошло шевеление: «Лягушонка в коробчонке едет». Мы смотрели в сторону Кутузовского проспекта, откуда, как нам было сказано уже после того, как я вернулся к четырем утра в цепь, из Кубинки идут десантные части. Уже летели доклады, что десантники там-то, что вступают в Голицыно, на Кольцевую дорогу, на Кутузовский проспект… И действительно, что-то происходило. Во-первых, под мостом какое-то движение: братание или перебранки, не знаю. И всё время что-то мерещилось в перспективе, дым: то ли мотор горит, то ли танк какой.

Танки стояли справа от меня и слева от моста, не меньше четырех, и один БТРчик. Иногда они начинали дымить, железо крутить, вверх-вниз орудие. Один в нас целился, башню поворачивает – звук жутковатый. Дым начинал идти подсвеченный, дизельный какой-то. Шевеление света по стенам. И каждый думал, что уже начинают переть на баррикады. Мне было сразу понятно, что троллейбус танку не помеха, БТР еще будет думать, а танк спокойно поедет с троллейбусом на голове. Вообще справиться с нами просто: раздвинут заграждения и пойдет или ВДВ с боем, с огнем, или пойдут со щитами и палками, но, видимо, и с газом, а сами в противогазах. И казалось, что уже начинается какой-то шум, но оказалась только «лягушонка в коробчонке».

После четырех, когда ничего все-таки не произошло, то я отлучился, пардон, в сортир. Он как раз на набережной, перед Домом. Всё время какие-то жуткие звуки, шумы, и вдруг начинается рев, скрежет, грохотание. Это какие-то молодцы приехали нас подбодрить, какая-то группа из Ленинграда, что ли[70]. У них мощный динамик; говорят, кто хочет объявлять, идите к нам объявлять. Объявлений не слышал, но ревы и попытки сыграть были. Какая именно музыка, не помню: по понятиям этих групп, настоящая, а по мне – безобразный шум… Перед тем еще какая-то женщина спела: «Наденьте погоны, корнет Оболенский, раздайте ордена»[71]. Она, наверное, хорошо спела, но я эту песню не люблю и был рад, когда она закончилась. А уж ленинградская музыка совсем никуда не годилась, не музыка, а какая-то бестолковщина, особенно с этой неудачной акустической системой. Еще подъехали барды, как раз когда я сидел под козырьком, караулил[72]. Парень рядом со мной сказал: «Ну, “Аврора” приехала, причалила, сейчас будет палить по Белому дому». Потом выяснилось, что Силаев[73] их вызвал, три или четыре барда, и они светом как-то помогали, чем это помогало – неясно, но вроде как ободряло…

…Моя школа – 170-я. Ее, кроме меня, окончил Андрей Миронов (годом позже).

Вл. К. С Мироновым знакомы были?

Вс. Н. Да, он был очень яркой фигурой, всегда выступал на конференциях. У нас была очень активная литературная деятельность, и «конференции» проводились, то есть совместные вечера с 10 «А» классом женской школы, но не 635-й, которая совсем рядом, в одном дворе, за забором (когда сделали раздельное обучение, забор и воздвигли). Почему-то полагалось нам водиться с классом «А», из сто… боюсь соврать: 65-й номер или 179-й, где-то на Дмитровке, на улице Чехова, за театром Комсомола. Школа знаменита тем, что там училась поэтесса Тамара Жирмунская. Но тогда, конечно, неизвестно было, что она поэтесса, это выяснилось уже потом, и все рассказывали нам, что она проходила собеседование с самим Долматовским. Училась в Литературном институте. Тамара Жирмунская блистала тем, что говорила на всех вечерах монолог Татьяны из «Евгения Онегина».

Наш класс был «В», и были еще «Г» и «Д», по-моему. Класс «Г» был самый интересный. У меня и сейчас друзья больше из этого класса. Один, близкий, Юлий Остринский, другой, с самого первого класса, – Виталий Бедев из нашего класса, совсем свой. Класс «Г» – большие интеллектуалы, литературу у них преподавал Сан Саныч[74], про него разные истории рассказывали.

Наша учительница литературы – Лидия Герасимовна Бронштейн, скромная, небольшого размера, но очень большой суровости женщина. Она нас в строгости держала, но тем не менее конференции разрешались и проводились. Я тоже выступал, что-то такое молоть должен был, и это называлось «доклад». Сначала мне казалось, что абсолютная чепуха, а потом немножко втянулся, и, думаю, тогда в первый раз заинтересовало меня литературоведение.