Под козырьками, где можно было укрыться от дождя, люди стояли тесновато, туда идти не хотелось, и пошел наверх смотреть, что там. Мне показалось, что тысяч десять народу только с этой точки видно, а было, конечно, больше (оттуда не видно было, например, двора Белого дома). Баррикады были довольно далеко во многих местах вынесены от Белого дома, говорят, что людей было несколько десятков тысяч, по каким-то оценкам – около 70.
Наверху народ прохаживался. Помню разговор. Продолжают люди прибывать, записываются, самооборона, и баба очень тертого вида: «Чем браниться-то будем, начальник?» А я: «Зонтами, чем еще, зонтами».
Сверху видно было баррикаду, довольно-таки несерьезную, по-моему, с Кутузовского. Кутузовский был перегорожен к мосту через Москву-реку, и под мостом было загорожено на набережной, может быть, дальше Бородинского. В дальнейшем там, кажется, что-то происходило; нам говорили, что и должно происходить. Было две баррикады: в начале моста и в конце. Троллейбусы стояли поперек.
Отходить далеко было нельзя: предупредили, что будет перекличка. Пошел вниз, успел на свою фамилию крикнуть «Есть!», выстроили нас в ряд и поставили. Сначала поставили здесь же, от угла СЭВ, вернее не то что от угла, а вот где-то здесь же, где были укрытия, и до другой стороны улицы, потом вперед отвели. Было три цепи, как я понял: 402-я, 403-я, 404-я. В цепь мы встали около половины двенадцатого.
Сумки оставили все под козырьком в кучке, около сумок поставили человека из нашей группы. Мужик пожилой, видимо, очень тертый, бывалый, говорил, что он здесь и прошлой ночью был. Думаю, постарше меня был, несколько бомжистого вида, в кепочке, приземистый, оскаленный несколько.
Объяснили, что надо делать. Объяснений было несколько. Первое: не поддаваться на провокации, удары отражать зонтами, это если пойдут с палками резиновыми, на удары не отвечать ни в коем случае ничем и держаться, по возможности плотно сцепившись локтями. Если начнется избиение, то тогда, конечно, отходить, если будет огонь, то в укрытие, укрытие присмотреть заранее. Оглянулись: какие на фиг укрытия, тут никаких укрытий нет. И тут стали все смотреть под ноги. Дождь лил всё время, кругом вода течет. Чтобы близко от луж не становиться, на случай, если упадешь убитый, чтобы не в лужу, а если не убитый, то тоже чтобы не в луже лежать.
Как нас поставили, сцепившись локтями, так мы и стояли. Но, конечно, время прошло, мы стали свободнее, расслабились даже без команды – несколько раз нам командовали: «Все в строй, взялись за руки, никого не пропускать». Посмотреть, что несет. На самом деле люди всё время ходили, никто не хотел изображать настоящее начальство. Большие сумки как-то проверяли, а чтобы не давать пройти – это было невозможно.
Слева от меня малый в беретке, длинные волосы, блондин. Он, видимо, был журналист, у него был фотоаппарат, он его всё время вынимал и снимал знамя трехцветное над нами. Но Дом был подсвечен слабо, а уже мгла такая была, дымка, всё это дело тонуло. Может быть, для фотографического эффекта дымка и лучше, не знаю. Помню, когда часа через два стал дымок рассеиваться, я сказал, что сейчас снимать надо, и малый соблазнился: «Да, тут даже могут цвета флага выйти, щелкну еще раз, такой патетический кадр, во мгле, в мути дождевой, туман и пасмурно, Белый дом… Освещенное оно так клево». Кстати, окна почти темные, непонятно, было ли там заседание. Наверное, заседание было самое номинальное к концу вечера.
Прошла какая дама через наши цепи, стали говорить, что это артистка известная. Потом впереди свет зашарил на баррикаде, баррикада была метров за 100, на мосту. Там, конечно, всё было живописней, корреспонденты всё время что-то снимали, и, в частности, был корреспондент с фонарем белым, ярким, с батареей на поясе… Я видел в Питере у канадца-телевизионщика такой фонарь, светится как настоящая фара, и минут двадцать он может так жить.
Справа стоял блондин, нерусский паренек, в ковбоечке. Вообще ночь была не очень холодная. Я свитер надел: промозгло, дождик… а парнишка стоял в ковбойке. Около него всё время крутилась дама с зонтом, сестра его, что ли, и всё время говорила про бабушку: ты же бабушку убьешь, пойди позвони. А где позвонить? На тысячу народу один, может быть, автомат, и никто не знал толком, где он, может быть, через несколько оцеплений надо пройти.
Подошел малый вроде бы в форме, вроде бы солдат, в зеленом. Голова перевязанная, на перевязке кровь запекшаяся. Сказал, что людей задавило. Упорный слух был, что задавило непонятно сколько людей, и так ужасно задавило, что не могут разобраться с останками. (Не знаю, насколько это правда, насколько нет, но тогда назывались другие цифры: пять задавленных и один застреленный.) Когда этот малый подошел и доложил, то сбоку раздалось кряхтение: «И зачем он это всё говорит?» И все поняли, что действия начались, что прут, людей давят. Говорили, что женщина остановила бронетанковый батальон. И что дан приказ: никаких женщин; кто особенно упирается – давить, а кто выступает – стрелять. И что офицер в какого-то активиста стрелял.
Тут, конечно, дама с зонтиком совсем взбеленилась на парня, ей очень хотелось, чтобы он шел домой. Потому что действительно тут что-то будет (а может, и ничего не будет).
Я, честно говоря, думал, что хорошего-то будет мало, и даже был уверен, что придется газа глотнуть. И ничего хорошего для себя я от этого газа не ждал, у меня и так глотка и бронхи никуда не годятся. Ну, так или иначе, народу тоже много. Газ тоже можно по-разному глотнуть. Нам дали тряпочки: кто-то отложил, кто-то решил тут же в луже намочить. Я намочил, отжал, положил в карман справа, потому что, если будем держаться локтями, только так можно будет ее из кармана кистью руки взять. Если вокруг шеи повязать, потом на нижнюю челюсть надвинуть, будет держаться. На лоб мне что-то не захотелось, а на шее платок – нормально. Если со лба оно слезет на глаза – точно уже ничего не увидишь. А малый рядом стоит, тряпку переминает, не знает, что с ней делать. «У тебя что, платка нет, на тебе платок, повяжи вокруг шеи, как я». Подвязался этим платком и ушел, видимо, все-таки к бабушке, потому что больше я его не видел.
До часу ночи постояли, ничего не происходит. Несколько расслабились, разбрелись, то да се… Достояли до двух. Чувствую, что стало тошно, целый день переминались, дергались, ноги не стоят. «Товарищ командир, я пойду к смене, часик посижу». Вернулся – лица какие-то несколько иные, в цепи уже всё чуть-чуть по-другому. Нет одного заметного активиста, большого, с радиоприемником. Он пришел прямо с радиоприемником, на антенне нацепил трехцветный флаг, и сразу стал заместителем Игоря.
Командиров я видел двоих. В нашей двадцатке – Игорь, и над всеми тремя двадцатками еще один. Вообще же двадцаток, наверно, должно было быть на этом месте больше трех… Но я помню три двадцатки, на нашей стороне, видно. До середины осевой. Мы встали, кстати, очень близко к осевой. Несколько правее. Если они будут как раз соблюдать правила движения, то мы несколько в стороне от потока окажемся, а не прямо перед ним, перед техникой.
В какой-то момент пришли новые сведения о происходящем, и нас предупредили, что бронетехнику надо будет пропускать. А ставить живые заграждения нечего.
Радио говорило плохо, питались самодельным вещанием. Умельцы-самодельцы вещали как раз на эту площадь. Тут было слышно у Белого дома тем, у кого был транзистор, кто поймал. Ну и что-то через динамик доносилось отрывочно. Хорошо помню текст объявления, инструкции: по-моему, это читалось, когда я был еще наверху, на эспланаде. Что если слезоточивый газ, «черемуха», можно посоветовать только одно: промой глаза, прополощи горло, и больше я вам, дорогие друзья, ничем не смогу помочь. Таким упавшим, но очень сердечным, душевным голосом. И тут у меня смутно забрезжило, что тут не совсем ладно. Потом спросил у кого-то – точно, это считается самое вредное дело при слезоточивом газе – вода, газу только того и надо, он начинает разъедать еще лучше. И, оказывается, есть такое правило: никаких промываний, никаких полосканий.
