А в общем на твоем бы месте я бы попробовал вот что.

I. Попытаться довести рассказ до еще одной, самой-самой последней кондиции. Конечной. Чтобы всё убрать из второй части, без чего можно обойтись. Только чтобы связно было.

II. А дальше пусть он лежит, лежит и потихонечку обрастает – только сам, без малейшего авторского нажима и самого качественного сочинительства – сам, ровно насколько сам захочет. Понимаешь? Он вполне, по-моему, может быть просто больше, богаче, он может и в принципе черт-те сколько вобрать в себя и того времени, и той Москвы, и чего еще – неизвестно. Только если весь будет той же природы, что первая часть. Тогда будет естественно, со временем, принимать в себя той же природы приращения. А чуть нажмешь – и придется опять сочинять что-то. Вставлять, конструировать и т. д. Может, и хорошо сочинится, но, по-моему, все-таки лучше не стоит. А лучше не упускать тот уровень, какой уже есть. Вот это главное. Потому что тут у тебя действительно зацепилось, на мой взгляд, как не часто бывает. И ты, главное, думай, как не сбить, не испортить. А ничего не прибавится – не беда, дело не в объеме. Там уже есть что-то, что никуда не денется. Он уже и так есть, рассказ. Я только на тот случай, если он сам захочет быть побольше. Чтобы дать ему шанс. А вообще-то он и не рассказ, наверно, мог бы быть, а, что ли, очерк. Наподобие, скажем, «Печников» Твардовского. Впрочем, термины – это уже неважно.

(Здесь идет бытовая часть письма. – А. Ж.)

Да, вот – если хочешь, чтобы повеяло Марковичем, может, пригодится тебе мемуар Юлика[21] <Остринского, школьного друга Некрасова>. Как бы мемуар – как Маркович рассказывает о своей бурной жизни где-то в пятом классе: – Ну, я сел, поехал. Тут девочки: – Милен, Милен! Прокати, пожалуйста! Я так тормознул: – Прошу садиться, девочки!.. Автомобиль педальный, но большой. Едем, а навстречу настоящий, «Линкольн», и прямо на нас! Гудит! Девочки кричат: Ай! Милен, сворачивай!.. А я – ничего… Там тоже орут: – Хулиганы!.. И ка-ак мы стукнемся! Р-раз! Ну, мне-то что – мой автомобиль игрушечный, а у них весь мотор – набок, и оттуда выскакивают – смотрю, а там завуч, директор и Лариса Александровна… Не веришь – спроси у нее! И вот еще, наверно, почему ждешь, что рассказ чем-то дополнится: совсем не оговорено и не учтено, что разъезды Лёни по Москве – это, конечно, лето – во всяком случае какое-то каникулярное, внешкольное время и ощущение. А потом вдруг раз – и школа. Стало быть, не такой уж он «домашний», а и школьный тоже. Неплохо бы как-то связать, хотя бы формально, какой-то фразой. А в общем, дело не в формальности, а в том, что и по существу «школьный» все-таки написан как-то отдельно, несколько он не тот, что самый живой – «домашний» и уличный. А как такой становится «школьным», с кем из класса водиться начинает – это ведь очень интересно. А шпаны, если помнишь, особенно густо было всегда возле кино.

Еще помню, чем Маркович меня восхитил, – еще в школе, классе в восьмом, раньше – я чего-то там сослался на него, а он: «А я врал!» – и облизнулся с довольным видом. А ты пушки из катушки не помнишь? Их кто-то выдумал, не то ты, не то я. Спичками пшикали, порохом легонько палили. Я уж и мать так приучил, когда была в хорошем состоянии – не возражала. Больше того – и ей нравилось (небось, пиромания от затемнения у всех развивалась), и вот она как-то и соседей на кухню созвала посмотреть, как Сева делает – пшшик – и очень красиво. А я поставил эксперимент: порох не в катушку, а в железочку, и конец слегка забил – цинком, что ли, помню, от тюбика – еще пытался рисовать маслом. И кка-ак… На кухне и при общем собрании. Представь и опиши. Но это очень трудно, Цюрупа.

С Мишей Соковниным мы познакомились лет двадцать назад на собрании институтского литобъединения. Был тогда такой Московский городской педагогический институт имени Потемкина, и оба мы в нем учились – только я на дневном отделении, а Миша на вечернем и на курс меня младше[22]. Выступал на литобъединении поэт Виктор Боков[23]. Дело было в обычном, стандартном классном помещении с черной доской и окнами слева, и окна слева тоже были в основном черные. Впрочем, объединение собиралось по вечерам, на улице зима не то осень и за окнами, естественно, было темно. Народу собралось побольше обычного, но не так много – человек двадцать, наверно. Почему так, не помню – может, накладка вышла, может даже, скромности пожелал и сам выступавший. Иные разы (правда, позже) собиралось и по две сотни. Так что, возможно, наше объединение под руководством маститого тогда аспиранта[24] еще не успело набрать той силы, а может, даже не добрал еще той известности и сам Виктор Боков. Всё может быть. Так или иначе, а обстановка сложилась, что называется, спокойная и деловая. С точки зрения выступавшего, возможно, даже и слишком. Дело в том, что всякое нормальное литературное объединение стоит на двух ногах: 1) зачитывается художественное произведение и 2) производится обсуждение зачитанного художественного произведения, и на обе эти ноги наше собрание – довольно дружное, но не очень-то мощное – в ту пору явно прихрамывало. Своими силами с хлеба на квас перебивались довольно долго, как можно основательней перемыли кости всем институтским поэтам и прозаикам, какие только осмелились на выступление (есть даже предание, что захаживал в те времена к нам на огонек и один прославленный ныне пародист, а тогда студент худграфа[25], но сам я его не видел – за что купил, за то продаю), и незаметно основательно сглодали таким образом собственную первую, так сказать, художественную ногу – обсуждать стало нечего. Зато заточили зубы и вошли во вкус. Поневоле рассудили, что лучше уж одна нога – критическая – чем так ни одной – да и факультет наш как-никак назывался историко-филологический – и стали приглашать в гости кого поаппетитней. При этом порядком пообнаглели, особенно я; помню, я всегда считал себя стеснительным, а тут готов был говорить и говорить, пока не остановят (и кажется, иные разы что-то в этом роде бывало, бывало…). Впрочем, руководству нашего объединения в лице маститого аспиранта только того и надо было, и меня аккуратнейшим образом выпускали на всех гостей-писателей, и всё шло, как будто так и полагается. Так же оно было и в тот раз. Видимо, незаметно для себя я уже привык считать себя немножко мэтром и слегка даже опешил, когда получил отпор. Не Боков, нет, а какой-то новый, незнакомый и удлиненный какой-то весь человек в очках стал говорить что-то такое напоперек и очень решительно. Мы тут же сцепились и так забрались в дебри общего стиховедения, что маститый и ядовитый аспирант вынужден был напомнить нам и всем собравшимся, что на повестке дня у нас – ныне здравствующий и более того – присутствующий здесь Виктор Федорович Боков… Сам же Виктор Федорович, подводя итоги, высказался, помнится, в том смысле, что хорошо, мол, что ребята всё это знают, только ничего этого знать не надо, а надо писать себе стихи, как лучше, и всё. И был прав, конечно, хоть и с оговорками. Речь же шла у нас скорей всего о пиррихиях.