Цюрупа, а ты, по-моему, толковую вещь произвел. Конечно, кто так правит, таких не бритвой режут, а совковой лопатой. Первая половина, по-моему, совершенно в порядке, и удивительно живая, правдивая какая-то. Вторая – школьная – как будто чем-то отличается, даже не понять – чем. Вроде и всё нормально, но что-то, похоже, все-таки уходит – по сравнению с началом. Интересно просто – что бы это могло быть? Может, эта часть хочет быть возможно короче, просто как бы элементом конструкции, только для выхода на концовку? Твою, конечно, а не этого правщика. Может, наоборот, чуть не хватает еще какой-то школьной красочки, и по сравнению с городом школа слишком общая? Краски, ну вроде булыжника, на который можно тогда было выскочить из трамвая? Так-то вроде всё по делу, и вроде так именно и надо – но школа[17] почему-то не очень, по-моему, узнается.
Не исключено, правда, что это только мои субъективные впечатления. Понятное дело, воспоминания у всякого свои. Хотя в том, что касается города, семьи, самого Лёни, тут наши впечатления, выходит, совпадают. Вот мне что кажется – цепко идет, когда ты пишешь точно о себе, ни о ком ином. А когда они беседуют с Антоном, ты все-таки чуть отпускаешь: сама по себе беседа написана вроде и бойко, умело и лишнего не видно – но это вообще беседа. Вполне сочиненная, хоть и сочиненная вполне нормально. Что за Антон, я не знаю, а того Лёни здесь, в общем, не чувствуется. Как и времени, и школы, и всякой такой специфики. А если ты в письме намекаешь, что Антон – это могу быть и я, хоть отчасти, – то это ты извини. Это уж нет. Был я куда глупей, совершенно беспомощный и не то что «домашний», а я бы даже сказал – постельный… Большую часть времени валялся с температурой и до того привык, что другой раз сам себе ее и натряхивал… И фантазер был, естественно, вроде тебя – хоть и не столь развитый. Холод, мгла какая-то, читаю Гоголя и страшно ужасно.
Еще небось и валяюсь. С тех пор не очень люблю, когда в комнате нет верхнего света. И занимались мы с тобой пиротехникой. Причем припасы были твои. Вот это я помню. Понимаешь, сюжетный ход – особое дело, он-то может быть и придуман, если только он придуман удачно. У тебя, по-моему, удачно, толково. Но насколько он удачный и годится – это, наверно, видно именно по тому, насколько он не требует лишнего придумывания и надумывания. Второй же разговор – когда уже после войны и т. д. – всё же, по-моему, просто длинноват. Тут опять-таки особо не выглядывают ни ты, ни Маркович[18]… а для рассказа в целом лучше было бы ему быть возможно кратче. Как раз тот случай. – А помнишь такого-то? Еще бы Лёне не помнить… А помнишь, говорили – поймали шайку… Это Лёня не помнил. – Так вот… и т. д. И странное дело, как ни старался Лёня вспомнить, и т. д., как у тебя в письме.
И еще: почему тот же трамвай и булыжник так оживают? Думаю, потому, что они функциональны, при деле, сцеплены с рассказом, т. е. задействованы, как выражается писатель Богомолов[19], сами по себе как бы и невзначай, а не демонстрируются специально и старательно (кто-то может и продемонстрировать так, что лучше некуда, но, видимо, этот «кто-то» – все-таки не ты. По крайней мере в этом рассказе). Крошка, которую учительница с пальца слизывает, вроде и всем хороша, а все-таки она здесь отдельно и специально. Разница?.. Разница… Не помню, кстати, черный хлеб на эти «завтраки» (особенно во вторую смену хороши бывали эти завтраки – часов в шесть), помню бублики с ириской. Черный хлеб вроде бы драматичней и даже «военнее» но представляешь, как бы за ним глядеть надо было, чтобы не воровали? В магазине каждый покупатель в оба глаза за всеми следит, сам… Нет, завтраки бывали штучные. А крошку ты все-таки сочинил, хоть и не плохо, не спорю.
Еще чего помню? Везде чернила. «Непроливайка» стояла у каждого или у одного на парте. Из белых, фарфоровых, не вытряхнешь, и в них всегда гуща. Разъемные, такой формы, что твои вулканы, из довоенной пластмассы (элегантная была вещь), всегда текут. Когда засохнет, очень красиво отливает на пластмассе. На тетрадках, книжках – уже не так красиво. Сидят в пальто, батареи еле дышат. Голова болит – это обязательно. Тесно, народу много, а проветришь не больно-то. Уроки, на которых учительница Марья Тимофеевна просто читает книжку. В основном «Марку страны Гонделупы»[20]. Абажуры эти белого стекла выраженного желтого цвета – вечером напряжение сильно садится. Кажется, что светло, потому что в классе абажуров много – шесть или восемь. Но горят не все, конечно. Поэтому читать-писать пересаживаться надо. Возможно, что отсюда и чтение вслух. Но домой не очень тянет – дома не светлей (у нас во всяком случае – лимит), на улице-на лестнице и совсем темно, затемнение (отсюда и пиромания, и мечты об электрическом фонарике. С такими патрули ходят, на пуговицы, на ремешках, и есть уже немецкие – трехцветные). Про тепло и говорить нечего, и вся жизнь, считай, только на кухне – там горелочки горят. Но тоже еле-еле и не всегда – вечером особенно. Ожидается Саратовский Газ. «Выполним в срок боевой приказ – дадим Москве саратовский газ» – окно ТАСС. И точно напротив. На Петровке. В «Метрополе», где сейчас «Антиквар» магазин, – прописи дают. Я успел, взял и, помню, был доволен. Любимая игрушка, ценная вещь – спички. Иногда перепадают и капсюли. Их насаживают на ручку или (совсем интересно) на стрелу с иголкой. Цюрупа хвалится, что салютует капсюлями на ручке, когда на улице салют. Пацаны стреляют из ключа с гвоздем. Я никогда не умел. Пленку жечь, чтоб воняло, – это я обучился. Иногда от Цюрупы перепадает черный порох. Реже (не помню от кого) цветной, ракетный. Бездымный горит неинтересно. Его лущат из гильз. Большие гильзы (ПТР не то 20 мм) годятся, чтоб налить туда керосин, напихать дряни (ваты или марли) и, прицепив такое дело проволокой к пуговице, считать, что ты теперь с фонарем. А что – кроме шуток, у нас в подъезде, например, пока залезешь на наш этаж – вполне годится. Только надо еще сзади приделать отражатель из консервной банки: зайчика пускать – фонарь. Никаких сомнений. Мощность зайчика можно повысить, натерев жесть ртутью. Откуда ртуть брал – уже не помню, но боюсь, что мог раскокать и градусник. Беда, что ртуть сразу тускнеет. Так я вплотную подошел к идее амальгамы, но тут матери окончательно надоело, и она купила – в смысле дала мне денег купить – настоящий фонарь. Настоящий фонарь продавался там же, где настоящий керосин, – у Петровских ворот. Там и сейчас хозтовары. И был он чисто военное изделие – порядочный сундучок с какими-то батареями, которые мигом сели и, конечно, нигде такие больше не продавались. Вещь была уникальная и одноразовая. Но прежде чем они сели, я успел-таки пустить зайца на дом актеров, башню о четырнадцать этажей, что на улице Станиславского, проходя с матерью аж по Козицкому – возможно, что и к Цюрупе. И потом года три-четыре старался убедить мать, что и она это видела. Кажется, так и не убедил, теперь и сам сомневаюсь. А проверить сейчас трудно – надо тот фонарь и то затемнение.
В ходу были кресала – у меня даже сейчас есть такое, только раньше я, по-моему, лучше умел добывать огонь – и зажигалочки из гильз. Вот такой у меня не было. Всем этим орудовали раненые (по-моему, их называли тогда инвалиды), которых вокруг Петровских ворот было несметно – сразу из двух больниц – (тогда, очевидно, госпиталей) – что на самих Петровских, и на углу Петровки и Москвина. Спички же стоили коробок – пятерка. Мороженое – тридцать рублей. Пирожное – пятьдесят рублей. Единственный доступный в свободной продаже продукт назывался морс, он же (если не ошибаюсь) впоследствии – газированная вода. Это уже году в 44. Мать утверждала, что делают его из марганцовки с сахарином. Насколько помню – похоже на то. Помню, что много не выпьешь. И помню – пьешь, а есть хочешь… А как коптилки делают – это я в эвакуации понял, там другого света обычно не было… Но там коптилочки другие – комнатные, аккуратные, пропускают трубочку в круглую пробочку, в трубочку – фитиль, пробочку – в банку, в банке – керосин. А банки и сейчас такие делают – под чернила для авторучек. Тогда такие были из-под горчицы. Помню, сколько раз пытались к такой коптилке приделать что-то вроде лампового стекла – и всякий раз безуспешно. Коптилка и есть коптилка. Была она и в Москве, и примуса, понятно, и керосинки – газу и электричеству научились не доверять. Да часто их просто и не было. У нас, помню, керосин стоял в обычном бидоне для молока – литра на два-на три, прямо в комнате. Употреблялся керосин и для выведения вшей. Не очень успешного, насколько помню.
