Только не надо путать с афоризмами. Афоризмы как таковые, как правила, суждения – это совсем особое дело, специальное чтение, для людей особой складки – таких, которые надеются мудрость мира зазубрить на отлично. Афоризмы же как род литературы – дело всё же сомнительное, и именно потому, что лишены на собственный счет всяких сомнений. Жанр, который совершенно не интересуется вопросом о собственной правомерности и состоятельности – ничего такого афоризму и в голову не приходит. Он афоризм – точка. А у нас-то речь шла как раз об этом. Каким образом и по каким причинам может возникнуть и остаться существовать такая вот отдельная вроде бы «находка» – маленький, минимальный кусочек текста вне явного контекста. Так вот, ильфовский «кусочек», на мой взгляд, всегда несет яркий отпечаток интонации и художественного мировоззрения, всегда сам может продуцировать неявный большой контекст, поле контекста, так что исполнять реально – в виде романа или фельетона – такой контекст можно, но не обязательно. А великолепным метафорам Олеши мало помогает и реальное исполнение – рассказ или повесть. Здесь отрывочность все-таки остается не способом существования, а чистым дефектом. Это красиво, это прекрасно, это талантливо – но это в то же время никак. Это вообще, а не в речи, тексте. Подумано, а не сказано. Это – смотрите, какой автор талантливый, а не какой текст существует. И запоминается это не речью, а мыслью, в общем виде – это, собственно, тот же афоризм, только художественно-образный. Большой, конечно, мастер Олеша, только трудно понять – чего именно он такой мастер; от какой стенки этот его гвоздик, который лежит в кармане и всё примеривается – то туда, то туда.

И тем не менее гвоздик не исчезает. О нем как-то приходится вспоминать время от времени – он есть где-то, хоть и не понять – где. Не реализован, но и не забыт – вроде какого-нибудь даровитого человека, про которого нет-нет да и вспомнят: надо же, так ничего и не вышло. А был, знаете, талант… И кажется даже, что у такой «находки», так и оставшейся находкой, – естественное преимущество юности, школьника перед студентом – с ним еще всё может случиться, он еще может пойти в любой вуз… Преимущество недовершенного, преимущество не научившегося: его еще можно научить так, можно эдак… Он всё еще ищет способ осуществиться, ищет свой контекст, стих: каким бы, в самом деле, мог быть Есенин[43] для моего этого «синего сока»?

Но вопрос – а как освободить импульс, самое непосредственное творческое переживание от штудий – это ведь и есть один из центров концепта. Избавить Есенина от рутины даже есенинской. Вдруг в самом деле получится? А что же – что-то и получается, но уж, конечно, не без потерь. Большой контекст, стих, интонация, весь мир Есенина или Пастернака снимают вопрос – а как врубиться, войти в контакт с этим его образом, художественным переживанием – наоборот, чуть не заставляют войти в такой контакт <…>.

С.<атуновский> Встретились весной 61. Возил их с Бугаевским от Рабина к Кропивницкому. Стихи удивили: так похоже на Х.<олина> и С.<апгира>, а сам их и не знает. Тут же стихами все и перезнакомились. Тогда важней всего было, чтобы писалось новое – и не в новизне главное, а чтобы не такое как раньше (статья, цитата)[44]. Странновато было, пожалуй, что такое вот новое, наше и ведется, оказывается, чуть не с до-войны… Оказывается, такие вот случайные, непредсказуемые выходы в поэзию могут быть нормой, методом – а всё казалось, что это у нас (меня) так, наскоки на метод, а вот когда-нибудь как начнет писаться… Видно, давило все-таки на мозги слово «эксперимент», пущенное еще конструктивистами («Это было в те времена, когда Илья Сельвинский, в целях приближения к индустриальному пролетариату, занимался автогенной сваркой. Адуев тоже сваривал что-то. Ничего они не наварили. Покойной ночи, как говорил Александр Блок, давая понять, что разговор окончен» (Ильф[45])). Именно. Хоть и знали мы, что «я не ищу – я нахожу»[46], а где-то, значит, застряло: эксперимент – лаборатория – частность. Творчество (истинное) – беспрепятственный хорошо налаженный процесс, поток, индустрия. Не помню точно, но думаю, что тут мне, например, мозги вправил (исподволь) прежде всего Сатуновский.

Он-то знал. И на том стоял. И уже лет тридцать, как это делал: высказывание – всегда частность. Частный случай, единичный. Стихотворение – частное лицо. Партикулярное явление. Личное и индивидуальное. И главная закономерность тут – неожиданность. Поэзия – не способ, не метод – это только инерция поэзии, твердеющая на глазах шкура. А поэзия – та самая истина, которая всегда конкретна. «Главное – иметь нахальство считать, что это тоже стихи»[47]. Стихообразующий фактор нулевой. Пульс есть, но жизнь – тайна. 1) Отличить поэзию от непоэзии 2) Отличить по непонятному признаку[48]. Стихи – это такой текст, который отвечает критериям, которые сам изменяет. Практически это значит: стихи – такая речь, которая запоминается. А почему мозг запоминает – этого узнать досконально никто не может, ибо «узнает» тоже мозг. Причина, по которой это вот, эта речь для нас – стихи, может быть каждый раз новой. Сознание не может исчерпать и раскрыть само себя до конца. Мы только можем пользоваться этим запоминанием – один раз запоминаем, отмечаем и отбираем один участок речи (стих) по одному признаку (предположим, по звуку), другой раз – по другому (предположим, смыслу), сотый раз отбираем по сотому признаку. В том-то и дело, в этом и интерес. Сознание всегда шире осознания – иначе и быть не может.

И более широкого, неожиданного, более принципиально, последовательно антидогматического поэта я не знаю. Разве что М<андельшта>м (С.<атуновский>, конечно, чтил его, хотя, по-моему, в глубине души всегда больше любил Маяк.<овского> и Хл.<ебникова>). Но М<андельшта>м был антидогматиком внутри стиха, стиховой системы. А для С.<атуновского> стих в том понимании уже был частностью. Частным и необязательным случаем речи. Речи, всегда готовой ощутиться, осознаться как стих – уже как стих в более широком смысле (я не хочу этим сказать, что поэт С.<атуновский> пошел дальше поэта М<андельшта>ма, время пошло дальше, как оно всегда делает – это можно вынести за скобки). Чему учит С.<атуновский>, учит его стих? Автор – не хозяин стиху. Стих – хозяин. Дело автора – быть готовым. Всегда готовым неизвестно к чему – живой стих всегда заранее неизвестен, откуда, когда, как, почему он даст себя знать. С какой стороны всплывет, проявится (цитата из статьи)[49]. Дело автора – принять такой метод, который метод в наименьшей степени. Чтобы метод ничему не помешал в случае чего. Чтобы метод не помешал факту. Сознание не встало поперек существованию. Суждение не возобладало над произведением. С.<атуновский> учит тому, что речь – и инструмент, и феномен. Это не есть орудие, данное, врученное тебе – или хотя бы сделанное тобой (уже!), – а теперь дальше твое дело знай, им орудуй. Это такое что-то – орудовать ты им будешь, но только постольку и так, поскольку оно тебе позволит – оно же всё время в руках у тебя меняется, меняет облик свой и природу. Оно тоже орудует тобой. Не уловишь перемену, будешь махать и дальше по инерции – работа не пойдет, останется обряд, церемония. Писание стиха. «Хотя, по правде говоря, романсу б я не доверял»[50]. Не это ли и есть то, что называют служением слову? Служить делу, а не лицам и не организациям. И не мнениям[51]. И не путайте – не слово – тебе. Ты – ему. Ты ему, тогда только между вами согласие. Не в тебе дело. То есть всё дело в авторе, но в конце концов для того именно, чтобы мог он полностью и свободно сказать – не во мне, авторе, дело.