Не как я хочу или кто другой требует, а как на самом деле лучше, как дело велит. А наше дело – слово. И да свершится воля его – потому что оно (речь) несет наш общий опыт, и умней, и про нас знает всех больше любого из нас, больше автора в том числе. А автор, в конце концов, только лучше других навострился ловить этот опыт.
Автор никакой не пророк. Антипророк, если угодно. Экскурс о пророках. «Поэзия – не пророчество». Стихи. Никакой не учитель жизни. Уж кто не учительствует, так это С.<атуновского> стихи.
Человеческие слабости – и не столь уж обаятельные, не сказать, чтобы очень выигрышные, – тут даже подчеркнуты, выставлены[52] (и это словно бы постоянная забота, тема[53] С.<атуновского>).
Да может и хватит нас учить, в самом деле? Сколько можно ликвидировать неграмотность? Что-то охотно идем мы, грамотные, в ученики, в балбесы. Чем-то устраивает нас эта игра в неграмотных, привыкли. Привыкли ее праздновать, торжествовать. Во-первых, престижно (пророк – а наш современник! Вот мы какие), а во-вторых, на случай чего – пророки виноваты. Мы не знали, нам так сказали. Нас так научили. Нас обманывали с детства. («Всех учили. Да зачем ты был первым учеником, скотина такая»[54].) Не учитель жизни, а преподаватель предмета. Не в учителе дело – каков он, смотри на него, учись, как он надувается, не себя изображает, пример подает, а смотри, как у него дело идет, как и почему он умеет. Делу и старайся научиться.
«Служить делу, а не лицам». Вот это дело, которое и есть всё равно в конечном счете мы сами. Тогда не будет сенсаций. Не будет игры в шарахания, втайне от себя планируемой циклотимии, дурной безнадежной бесконечности очарований-разочарований, верований-разуверений. Коллективной психомании, призванной изобразить, имитировать бурную духовную жизнь. А будет умение, знание. Хоть какое – но свое.
Заверенное собой, интонированное. Ты это сказал. Никто другой. Теперь ты это знаешь. Ты знаешь, как это сказать. Безынтонационность для С.<атуновского> – синоним безответственности. («Безапелляционно и безынтонационно»…)
Безынтонационная речь – несостоявшаяся речь. Речь без человека, ничья. И потому опасная – ее может присвоить кто угодно и повернуть как угодно, по произволу, а не по закону речи, который… который – всё. Санкция. Закон речи – естествен, а закон стиха – искусствен.
I. Вот что я говорю II. Кто это я? III. То ли я говорю? Вопрос о высказывании и его природе. Высказывание – это мой продукт. Но и я – продукт моего высказывания. Рефлексия как неотменяемый и важнейший конструктивный момент высказывания. Требование непременного, непрерывного контроля и проверки – и только тогда и т. д. Максимально уточненное своим личным отношением, своей интонацией слово, высказывание – это и есть стих. А максимально свое личное – оно и есть всеобщее. Старый фокус лирики: чем больше я – я, тем больше я – всякий. Вот каким мне представляется кредо С.<атуновского>.
Именно постоянная, неотменяемая работа по такому уточнению и была его профессией как поэта. В этом профессионализм, и в этом профессионализме – главный сюжет его поэтической биографии. Со смертью биография кончается, и подправлять ее поздно. Речь не о его биографии – она-то в стихах. Речь о нашей – о биографии тех, кто с этими стихами соприкасался. Это нам поздно. Время подправлять было – по меньшей мере 20, а то и 30 лет. Этого достаточно. Человек умер, поезд ушел. Его дело было написать, он свое дело сделал. Наше – распорядиться. А вот как мы сделали свое?
Вспомним еще раз, что было за время хотя бы то начало 60, которое я вспоминаю.
Рабочая машинопись. Архив Вс. Некрасова
Проверка – это и была тема времени. Для нас – проверка речи, проверка речью. Держать ухо востро. А что – это работа, если без дураков. Думаете, такая легкая? А вы попробуйте. Во всяком случае, как дело было – все помнят. Ухо востро – это-то вот их и не устраивало. Хорошо сказал Рапопорт: «Формализм – поэтика профессионализма, профессиональной ответственности»[55]. Наскоки на формализм, «модернизм», «авангардизм», даже космополитизм – слов может быть сколько угодно – апология идеологии. Не так важно, какой – слов, терминов, вывесок может быть опять же сколько угодно. Важно, чтобы не по делу, а по идее. А идею можно и поменять. Важно, чтоб не больно умные, не чересчур грамотные. Не слишком много чтоб понимали. Не как дело требует, а как начальство велит. Чтоб не самой от себя поэзии, а от нас бы зависеть. Быть-не быть. А то при чем тогда мы? Ухо востро – это не всегда удобно. Ухо вострить или восхищениям предаваться[56]. Чуткие больно. Хотят слышать и чего надо и чего не надо. И когда одернули в очередной раз этих формалистов – аккурат около 20 лет тому, – чтоб знали, кто в ихней профессии хозяин, – сами же они, не профессионалы же, и когда пошло массированное наступление на ухо – до чего легко, радостно оно пошло, в сущности! Может, не так сразу, но зато какую широкую поддержку нашло оно у общественности! Как неинтересны стали, как железно стали выходить из моды все эти абстракционизьмы! Нет, давайте вспоминать. И давайте не забывать.
Как сделалось всё солидно, духовно. Всурьез и надолго. Какие пораскрывались перспективы. Откуда взяли столько умной молодежи. Да бросьте вы, наконец, всю эту мелочь и гадость, эти копания, кому это нужно! Ведь есть, наконец, возможность без этих мучений и въеданий заняться самым-самым-чем душе угодно. Самым главным. Истинным, наконец, и высоким. Настоящим, большим искусством. Высоким. Настоящей, огромной культурой. Глубокой (это печать бывает высокая и глубокая – а искусство с культурой – не спутайте, детки! – одно высокое, другая глубокая). Заняться без помех, дети, прямо, свободно и непосредственно. Заняться хоть самим Господом Богом. Лично. (пока – по секрету)[57]. Только – только вот сюда нельзя. Тут – Фу. Табу и тубо. Не надо. Да тут и нет ничего. И не было, дети. Тут бя. Бе. Сплошное бе – всё бездарно, безнадзорно, бездуховно и небезопасно, учтите, детки. И зачем вам, детки, такая мелочь и бяка, если вы наконец – наконец-то! имеете возможность предаться главному? А? Предаться прекрасному стиху. Возвышенным настроениям и умным мыслям. А что – предаваться – это ли не любимое дело. И пошли ребятки. Доброе поколение. Бойкое поколение. Ловкое поколение. Пошли прямо так, без очереди. Сколько было народу на Федорове и на суфиях и сколько на Хлебникове – мы сами видели (речь никак не о Щедровицком и не о Семеновой – они-то хорошие люди[58]).
А ведь это филологи – их специальность, их профессия, как они ее понимают. Можно знать 10 языков (и это похвально), имея единственную тайную при этом сверхзадачу, – не знать чересчур хорошо своего собственного (что не поощряется). В том-то и дело. Это и называется депрофессионализацией. Вот эта-то мелочь – чем и занят был С.<атуновский> – в ней всё дело. Она одна – точка опоры. И у нее – нрав. Она – умение. Событие нашей речи сейчас и здесь. Она одна – культура, если без дураков. Остальное – культура-шкура, культура-декорация, которую двигаем туда и сюда, как нам угодно. Со всеми великолепными ямбами или как там их. А речь – не больно двинешь. Может и заупрямиться. Она не как мы пожелаем, а как нам дастся – как мы сумеем.
И тут и не повезло С.<атуновскому>. Не повезло ему с нами. Куда только не тыркался он со своими стихами. И ко Льву Абелевичу, и к Ник. Котенко[59]. И всё без толку. Казалось бы – такая мелочь, небольшой верлибр – да мало ли чего-то подобного проскакивает! А не проскочил. Та дама обозвала его неудачником. Помилуй Бог, говорил Суворов. Ну, год неудача, два года неудача. А когда двадцать лет неудача и больше – и всё та же самая неудача – это уже что-нибудь да значит. Это ведь не в мрачные прежние годы, это вот сейчас, при нас, уже в этом, как говорят за рубежом, истэблишменте, тыркался и крутился по редакциям столько лет Я.А. Сатуновский.
