Родился я в 1934 в Москве. В 41 уехали в эвакуацию в Казань и, попробовав походить в школу, я от военной голодухи свалился с острой дистрофией и, месяца полтора пролежав в больнице с блокадными ленинградцами, выкарабкался не без труда. В школу пошел уже в Москве осенью 43 и окончил весной 53. В промежутке (45–47) уезжал к тете, маминой сестре, в Мариуполь, где, помню, первый раз за 4 года (41–45) наелся досыта. Туда же приезжал летом несколько раз до тетиной смерти (60), и вообще тете Марусе я благодарен за многое.

Дома обстановка была непростая, у матери с отцом что-то не ладилось, и она ушла в другую семью, прихватив и меня, чему эта другая семья в большинстве не обрадовалась. Все совпало с военными передрягами и привело к потере родительской квартиры – в двух смежных комнатах теперь оказалось шестеро[5] соседей не очень дружных. В 44 умер отец, в 47 – мать, в 52 – отчим[6]. И отношения со сводной родней всё напрягались.

Тем временем, набрав после школы 22 очка из 25, я не прошел по конкурсу на юрфак МГУ и скорей забрал документы куда попало (попал) – в МИНХ имени Плеханова (а на следующий день всех с 22 и даже с 21 очком отбирал из приемной МГУ юридический институт, который через полгода слили с тем же юрфаком. Повезло мне или не повезло – так и не знаю). Зимнюю сессию я сдал прилично. Два предмета, помню, даже понравились – теоретическая механика и начерталка. Но вообще со стимулами в Плехановском было, честно говоря, слабовато. Весеннюю сессию сдавал вяло, не сдал и отнес документы, куда хотел, собственно, нести с самого начала – опять же в МГУ, но уже прямо на филологический. И набрал уже 23. Налицо был прогресс, но недостаточный, чтобы одолеть конкурс, и с огорчения уехал я к тете Марусе набрать сил перед неминуемой армией. Но армии не повезло: помешал поезд «Стрела» – паровоз + 3 вагона. Ходивший твердо трижды в день по графику Завод – Вокзал – Порт. Как положено, а не как кто хочет. В августе все хотели на пляж – как раз между «Вокзалом» и «Портом», там на ходу и ссыпа́лись. И ход не сильный – 20–25 км/ч – и дело вроде привычное, но и насыпь кривая. Результат – гипс. Разрыв связок, которому Свердловский райвоенкомат, конечно, не поверил. Но рентгену – пришлось. И вот первая зима без учебы и сделалась самой главной учебой.

Мое литературное воспитание – Лермонтов в 7 лет, Гоголь в 9–10 (плюс «Три мушкетера», Том Сойер), Пушкин и Некрасов (о сельском представление было, а петербургский впечатлил, приготовив к очеркам Чуковского, и лет уже через 7) – в 11–12. Лежали книжки на столе, на полке. По «тарелке» Антон Шварц читал «Теркина». Лежал и Горький, вызывая кислое к себе отношение – бессознательное, но устойчивое. Иное дело – Есенин, томик 46 года[7]. Как бы и непонятно, но залегло до поры до времени где-то в фундамент. А дальше – уже не фундамент, а чтение больше по собственной инициативе и выбору. Во многом, боюсь, определявшимся тов. Ждановым – понятно, с обратным знаком. «Пошляка Зощенко» я помнил еще с довоенных радиопередач в хенкинском, кажется, исполнении[8]. Сергеев пишет, что «не принадлежал к цивилизации Ильфа и Петрова»[9]. Я «принадлежал» с потрохами – не без помощи, кстати, сводного, спасибо ему, дяди Ивана Константиновича в недолгий период терпимого ко мне отношения (еще он нещадно костерил Сталина – понятно, поплотней закрыв дверь) – заодно с интеллигентной частью «В» класса. И ушибла книжечка Архангельского 28, кажется, года[10]. Думаю, это был этап, перелом. Тут, наверно, я и пропал для всего, кроме литературы (8 класс), хоть еще и не знал об этом. Эта литература и заставляла читать себя именно как литературу, без конца сравнивая «Случаи в бане», оригинал и пародию, без конца восторгаться. И соображать, что к чему, хочешь не хочешь.

Время было – смеху было. Сталин шел к концу и кончился как раз к окончанию школы. Но смех смехом, а крепко меня взяли в оборот какие-то растрепанные листики Есенина: «Закружилась листва золотая…», «А месяц будет плыть и плыть…» (сразу вспомнился тетин томик, стал его клянчить, но он куда-то делся. Издадут Есенина уже в 56-м) и особенно первый том Маяковского, раннего, самого-самого, тогда только вышедший. Можно было подписаться и взять. Так я и сделал. (А потом – и последний, раз уже оплачено). И Блок здоровенного формата, 45 года, ухваченный в буке. Этим я и жил, и жил, смотрю, не так бедно. Естественно, пытался писать и сам – и, естественно, плохо. Крайне. Одолевала образность и великие образцы. Автором я просто не был, но читателем я уже был.

И тут-то мне и вышли каникулы. И если обязан я кому-то своей поэзией персонально, то (не считая влюбленностей) первым делом – Алику Русанову[11], приятелю с первого класса – он той зимой 54–55 взял надо мной настоящее литературное шефство. Познакомил с Мандельштамом («Как на Каме-реке глазу темно, когда…» – я сразу вскинулся: вот, опять как Блок, как Есенин, как Маяковский. Только не Есенин, не Маяковский и не Блок… Пастернак же попался поздний и тогда особо не зацепил), с Олейниковым и с Глазковым – с Глазковым даже и лично. Личное знакомство мало что дало, да не очень и интересовало – дядя Коля Глазков чудил как мог, как обычно, – дело было в другом – в ощущении поэзии первого, как теперь говорят ряда, пишущейся сейчас и здесь, на глазах. Какая она сейчас – поэзия? Кто сейчас Маяковский? Каким бы он, Маяковский, мог сейчас быть?.. Что собственные стихи не клеятся у меня еще и потому, что выпали они из времени, из движения языка, раз мои любимые образы-образцы – 40-летней, дореволюционной давности – я догадывался. Но окружающая «современная» поэзия (тогда Евтушенко в основном был Симонов) никак не заражала, ничем не заинтересовывала. Действительно современная – тот же, скажем, Мартынов – поэзия в печать не проникала, ее я не знал. А какой-нибудь «Евгений Ароныч / не гений, а сволочь» Глазкова и была она, современная поэзия, со своей современной техникой, актуальным языком, необходимым как воздух. Со своей концепцией стиха, философией и жизнью, живым движением речи, по которым за сорок лет просто истосковались. Вникать читательски тут было во что, и занятия этого хватило на всю длинную разгильдяйскую зиму. Помог и Алик, настроенный круто: юмор юмором, а Глазков гений. Глазков и сам говорит… И хоть и смущал гений, а в итоге, думаю, все дело в том, что Алик-то оказался прав. Как и Глазков. При всех дополнениях, примечаниях и уточнениях.

Сам я слово гений понимаю плохо. Слово талант не люблю: говорю, скажут «талантливый», а слышно: дурак, но талантливый. Без вдохновения нет читателя. Нет автора без соображения. До той зимы читатель я был уже, скажу, со вкусом. С мнением. Из Аликовой школы[12] я вышел читателем с понятием, и чтоб стать и автором, не хватало мне только съесть тех самых 7 пудов соли. Дело времени, дело техники. Чем и занялся я вплотную через год-два уже на вожделенном филфаке – правда, не МГУ, а бывш. Потемкинского педа: даже и с 24 очками из 25 в МГУ не взяли. Хотя, опять же, вряд ли бы мне дали в МГУ столько времени грызть этот гранит с практической стороны, не академической стороны – в ЛитО. А тут, спасибо, дали (и не только за свободное время. И за занятое, за занятия спасибо М.В. Панову, Е.Б. Тагеру, и не им одним), хоть диплома у меня нет. И сам диплом писать вдруг велели задним числом, по прошло-позапрошлогодней педпрактике – т. е. делать явную липу. И вообще не с той стороны тогда я уже чересчур вгрызся. Но как бы ни было, а грыз-выгрызал я уже в другую эпоху, в другом состоянии, больше по-зрячему, с другим ощущением, и писал уже об этом в других случаях.