(Детские стихи разговор особый. А не детские – чуть не единственный случай – «Между летом и зимой»[60]. А больше – насколько знаю – у нас нигде ни строчки.)

Ахматову почти десять лет не печатали, и она не писала ничего такого, и это стало национальной легендой о лит. доблести, и каждый помнит соотв. строчки Маршака (довольно-таки средние, кстати, строчки[61]).

А Сатуновского не печатали сколько раз по десять лет? дважды – только на моих глазах[62]. А до того? И он тоже не писал ничего такого. А где легенда? Дело вкуса, но, по-моему, Сатуновский – не меньше поэт, чем Ахматова. Или легенда подождет, поскольку она нам сейчас – неудобна? Это ведь не тогда не печатали, когда головой рисковали, – это сейчас не печатали, когда весь-то риск для тех мэтров, которых беспокоил С.<атуновский>, – что у кормушки стало бы потеснее.

Это ведь не как-нибудь не печатали – общественно, под музыку. Под солидные статьи в «Новом мире»[63]. В том смысле, что это вот, мол, пустяки, с этим и обождать можно, сейчас мы здесь заняты более гораздо важными и масштабными делами. Нет, миряне. Ничего не получается. Если вы пишете на обложке, что вы х<удожественно>-л<литературный> журнал, ничего важней х<удожественно>-л<итературного> для вас нет, как хотите. Не можете вы быть ни журнал аграрных мыслителей. Ни общество фронтовых друзей (впрочем, С<атуновскому> и фронт не помог), ни объединение лиц преследовавшихся – это всё не более чем респектабельные формы отлынивания от дела. А дело – вот оно. Было. Это не у нас пустяки и игры. Это у нас как раз – не игры, а у вас игры – только, извините, на деньги. Блат, если попросту. И вся солидная наука-критика, откуда позже есть/пошла М.<олодая?> Г.<вардия?> и деревенская проза – блатная музыка и ничего больше. Как вам удобней.

Только не надо принимать торжественные позы: а как же мол. Не печатали – значит, это-то и есть высшее призвание. А кого печатали? У нас так и полагается. Вон и М<андельшта>м кричал – а Иисуса Христа печатали? и т. д. Христа-то не печатали, но М<андельшта>ма все-таки печатали. А когда перестали – тут и начался конфликт, и мы в нем отнюдь не на стороне не печатавших. Ведь верно? Так что это вовсе не мистерия, это не мироздание, не от века так устроено, что не печатают, – это только ваш же блат так устроен, миряне. Вы устроили, Б.<орис> А.<брамович Слуцкий>, Д.<авид>. С.<амойлов>, В.<ладимир> Я.<ковлевич Лакшин>[64]. А он – еще не Высший суд, как хотите. И напечатать – при желании – вы за 20 лет могли 20 раз. Или больше.

И вас ведь предупреждали – С.<атуновский> и предупреждал: эпигонство – опасное дело. Эпигон всегда попадется. И весь смысл его работы – чтобы быть (сказать) только как ты сам, а не как кто-то. Не по образцу. Вот – что значит, не хотели учиться. И попались. Не кивайте на 30–40 годы, на пап и мам редакторов 60–70-х. Те папы и мамы ни на кого не кивали, не до того было – обмирали от ужаса, балдели, не понимали: что такое делается: конец, что ли, теперь всякой литературе, и остался один Софронов Грибачев Щипачев – или как понимать… А вы-то всё понимаете, всё знаете, какой это случай и как это бывает. Так не подражайте, не выйдет. Те времена были – знаете – неподражаемые… У вас на полочке у всех стоят три синенькие книжки – и Пастернак, и Мандельштам, и Цветаева. Ахматова, кто еще.

Вы плохо делаете, не печатая тех, кто хорошо пишет. Вы и правда не всегда виноваты. Но хуже, что при этом вы изобретаете кривые рассуждения или подхватываете чужие – делая плохо, желаете хорошо выглядеть. Удастся ли? Сомнительно. Постараюсь, чтобы не удалось.

Только не надо валить всё на ваше начальство – на нем и так грехов хватит. Плохо нам, что мы снова и снова продуцируем такое начальство сами – из своих же. Я говорил С.<атуновскому> – И охота вам, водитесь с таким-то? Разве не видно, что это растет то же самое, если не хуже? – Жалко… Жалко. Им-то жалко не бывает, когда они пишут свои рецензии – недопрофессионализм, начиная пробиваться, пробиваться может только так – локтями – только становясь антипрофессионализмом. Логика всегда одна и та же. И та – пора уже сказать – антипрофессиональная солидарность, сплоченность вокруг кормушки, какую наша здешняя лит. общественность продемонстрировала на всех уровнях – включая самые передовые – и которая дала такой вот блестящий, наглядный результат – 20 лет и ни одной строчки – эта антипрофессиональность пусть не прячется. Итог впечатляющий.

Торжество это не нужно Сатуновскому – оно нужно ему было живому. Он искал общения, искал читателя, как всякий нормальный автор, – и я это знаю. Торжество не нужно его стихам – не пристало им искать компромисса, приспосабливаться, замазывать ситуацию. В своих собственных, не «детских» так называемых, он, как мы все хорошо знаем, никогда не кривил ни строчкой. Тут дело крупное. Всю жизнь пишутся стихи. И всю жизнь их не берут. Говорят, стихи плохие. Автор думает – хорошие. Наконец автор умирает. Тут уж прав – и крупно прав – кто-то один – либо автор, либо не печатавшие. И стихи либо-либо. Либо хорошие. Либо нет. Середины искать не пристало. А хорошие – так никуда не денутся. Главный срок – жизнь – уже прошел. А Гумилев вон и 60 лет дожидается и не хуже ему. Пусть не будет, как с Оболдуевым в М.<осковском> комсомольце[65].

И выходит, торжество нужно нам. Повторившим здесь, в крошечном смешном масштабе общую историю. А мало ли что нам нужно?

Осенью 65 года в клубе института имени Курчатова должна была открыться выставка Эрика Булатова и Вячеслава Калинина. Съехалась публика, но открытие закрыли в последний момент – как обычно и делалось. Составленные в зале картины можно было посмотреть как бы по знакомству. Так мы с Соковниным, тогда уже автором «Книги Вариус», и познакомились с Эриком Булатовым[67]. А чуть позднее подружились и с Олегом Васильевым – с Булатовым они были и соавторы в детской иллюстрации, и неразлучные коллеги еще с художественной школы. Могу сказать, что от работ и Булатова, и Васильева осталось то же впечатление, что от рабинских – при всех между ними различиях – я словно увидел изображенными собственные стихи – верней, не так стихи, как поэзию, не так написанное, как то, что написать хотелось, – а теперь, увидев воочию, можно сказать уже – предстояло написать.

Только (беря очень грубо) поэзия Рабина – поэзия ночи, осени, зимы, вечера, электрического света, огня, поэзия города – а поэзия Булатова и Васильева – поэзия лета, дня, если вечера, то не позднее заката, а то и прямого солнечного света, поэзия природы. Но все трое, на мой взгляд, самые полнокровные, искренние лирики в нынешнем изобразительном искусстве: они никогда не стараются предаваться лирическому настроению во что бы то ни стало, только по собственному желанию, капризу, произволу. Как бы их к этому ни подталкивать – изнутри ли, снаружи: например, подталкивать зрителю – рядовому, начальствующему, но такому, который любит поскорей, беспрепятственно предаться экстраординарному переживанию. Художник понимает: его дело не предаваться. Предаваясь, недолго и предать кого-то или что-то, и прежде всего – собственное свое ремесло. Ремесло же и состоит в том, чтоб не закрывать глаза на препятствия, а исследовать их на совесть, выяснить как следует самую возможность переживания, доказать, показать его подлинность и честность. Чтоб не оказалось переживание опять придумано, навязано кем-то.