Алик женится, и станем мы с ним наперегонки выклянчивать работы у лианозовцев – да и не только у них. Но тут я скоро отстану: сводная родня сперва выгородит мне пенальчик, затем взломает и придвинет стенку, оставив до другой меньше метра. Я кинусь выручать выклянченные работы, оттащу их к Русановым и обижусь, когда жена Вера начнет разводить агитацию: Некрасов плохо содержит коллекцию, не давайте ему ничего, давайте нам… А Алик с ней не заспорит…
Потом острота спадет, женюсь и я, а Алик разведется и коллекция Алика отойдет к бывшей жене Алика и как коллекция существование прекратит, разлетится. Сейчас Алик не встает с постели и от Алика не отходит жена Люда. И глядит на Алика новая коллекция с отличными, между прочим, Немухиными – в том числе очень похожими на обещанные давным-давно мне – как раз перед Вериной злонамеренной агитацией. Недостойные коллекционерские чувства по этому поводу, когда заглядываю к Алику и Люде (реже, чем надо бы), я в себе подавляю. В данном случае молодец Володя Немухин, что скажешь. И художник же. Но это и в других случаях. Это все знают. В том-то и дело.
Давно умерла Ирина, а дебаты наши всё не стихают – или это только мне так кажется? За что болеем – за «Хулио Хуренито» или за «Проточный переулок»? Кружков Сережа – за Хуренито. Ирина, я – за Проточный. Алик нет-нет да угольков и подкинет… (По-моему, что Эренбург все-таки и писатель – показывает как раз «Проточный». Бывал, во всяком случае, писатель, мог быть. Поэт, хоть стихи Эренбурга явно не годятся. У него другие стихи, спрятанные: абзац = верлибр. Газетная школа и она же Гран Стиль, французская поэзия, которую, похоже, он и правда чувствовал – насколько я могу догадываться, сам французского не зная. Абзацы такие попадаются в «Падении Парижа», даже в «Буре». Французам по-русски вообще как будто ведь повезло меньше всех – самое яркое и близкое явление – наверно, Гена Айги, но он, во-первых, все-таки не перевод буквально, а во-вторых – явление специфическое, гениально-героическое, чем я уже восхищался печатно, но героическое оно и есть героическое. Эренбурговские же абзац-верлибры кажутся как бы нечаянными. И нормальными, как экспрессионизм. А так перепад краев черной дыры Эренбург обозначал, может, и резче всех, зато и штопал потом дыру мемуарами успешней других. Для себя – точно. Хуренито же смущал, сбивал – самая конфета для пародии, как же, самый сюжет, самый первоначальный, рисковый, знаменитый Эренбург – еще и с предисловием БУХАРИНА – самая контра, а читать чего-то тянет не очень…
Понятие, что «великая провокация» = «жареный лед», у нас с Аликом еще было едва ли, но ощущение уже шевелилось.
И за кого болеем – за Зощенко или Ильфа-Петрова?.. Это я и сейчас не скажу, хоть болеть буду уже не с тем азартом. Но буду. Зловредное советское бесстилье вызывало жажду цельности стиля и метода. И тут Зощенко явно выходил вперед. Надо сказать, тихоней Ирина не была. Отнюдь. Просто умница.
– Понимаете, ребята, но они ведь вот что умели: «…И совершенно распоясавшиеся извозчичьи лошади копытами цокали совсем уж нарочно…». Вот кто еще так мог? А?.. А вы говорите пародия…[13] – А вы не говорите? – Ну, мы, мы… Мы говорим…
Ну а что поделаешь, принадлежа к этой цивилизации и к этому миру, и с ушами принадлежа этому московскому весеннему вечеру – совсем другому, не ильфовскому, без лошадей и другому, чем сейчас – с разом, рывком, в густую синьку красившими воздух обычными лампами накаливания в уличных фонарях… «Над Москвою небо сине-сине…» И что поделаешь – вечеру, однако же, вот, и блоковскому, и маяковскому, и ильфовскому, разом и узнаваемому – так, как будто с детства рос в Москве лошадей, а не в Москве эмок, полуторок и трехтонок…
Не только принадлежа – живя, дыша, бывает, захлебываясь – другой раз цивилизация идет и не в то горло – пожалуйста: Вознесенский – но без такого твоего захлеба, как после войны газировкой, вжитости, а не просто присутствия, у самых твоих умных замечаний насчет этой цивилизации, пожалуй, не будет того свидетельского веса. «В траве кричала мелкая птичья сволочь…» «И звезда с звездою говорит по азбуке Морзе» – вот как тут не принадлежать? И принадлежать тянет еще и тем, что прочно это. Крепко. Защищено так защищено. Заделано в каленое острие. А, может, само острие из алмаза? Того самого кристалла? Само себе пародия, само себе и оригинал.
Блок боится Олейникова, а Мандельштам – не боится. Зощенко не боится Архангельского – как мы видели. Пускай Горький боится… Зощенко же кого бояться. Но и Ильфу не приходится бояться Зощенко, хоть ему скорей было бы за что опасаться – такое, чего у Зощенко нету. Есть свое, но другое. Глазков никого не боится. Да и Мартынов готов ко всему. По-своему. Это школа, закалка, опыт Эпохи Большой Пародии, или, если хотите, Большой Катастрофы – самой большой, центральной для нас в этом веке. Будем надеяться, хоть за оставшееся до конца века время ббольшая случиться уже не успеет. Хотя… <…>
Автобиография
Написано, насколько нам известно, для неосуществленного издания сборника стихов в «Новом литературном обозрении», т. е. может быть датировано второй половиной 2000 – началом 2001 года. Публикуется по файлу из компьютера автора.
Родился в 1934 г. Учился в МосГорПединституте 1955–1960 (диплома нет). Там же всерьез занялся стихами. В 1959 выступил в «Синтаксисе» Гинзбурга. Тогда же попал в Лианозово, и с тех пор «заболел» неофициальной живописью не меньше, чем поэзией, но уже не как автор, а как зритель. Работал вне штата в редакциях (в основном детских) как редактор, консультант, рецензент. В 1967 году женился на А.И. Журавлевой. Работая в ВТО (до середины 80-х), издали с ней книжку «Театр Островского». С 1973 – в Московском профкомитете литераторов. С середины 60-х печатаюсь за рубежом – в переводах и тамиздате. В самиздате после «Синтаксиса» – в питерском «37» (1978 год), «Граале» (80) и «Архиве МАНИ» (81–85). По существу, первая «настоящая» публикация стихов здесь – в «Дружбе народов» (89). Можно считать, и последняя. Устраивал выставки работ художников (в основном «Лианозова» и «Чистых прудов»[14]) в Новосибирске (1990), в Бохуме и Бремене (1992), и в 1991 и 1992 – две программы в литмузее на Петровке, прессой проигнорированные практически полностью – при том, что лично деятели этой прессы на этих выставках-вечерах бывали…
На средства друзей выпустил «Стихи из журнала» (91 г. – из журнала «37»), «Справку» (1992 г. – свод напечатанного по-русски за рубежом), «Пакет», «Портрет Инфантэ[15]» и «Мир Пономарева» (96), «Дойче Бух» (1998) и «Лианозово» (1999). До лета 2000 года публиковался в интернетном russ.ru[16]. В настоящее время вишу на сайте Александра Левина (levin.rinet.ru) и остаюсь ему признателен.
Письмо А.И. Цюрупе
Письмо к школьному другу Алексею Игоревичу Цюрупе, с которым Некрасов всю жизнь переписывался (вулканолог Цюрупа уехал на Камчатку), видимо, написано в 1990-х: точнее датировать не можем, потому что упоминаемого рассказа Цюрупы мы не нашли, а сам Алексей Игоревич, к которому мы обращались вскоре после смерти Некрасова и незадолго до его собственного ухода (в 2011 году), не смог, к сожалению, объяснить нам, о чем идет речь.
Публикуется по машинописной копии (с купюрами) из личного архива; сделавшая копию Анна Ивановна Журавлева сопроводила ее следующим пояснением: «Письмо Алексею Игоревичу Цюрупе, посланное Севой по поводу рассказа Цюрупы, опубликованного в “Камчатской газете”, в котором действие происходит в послевоенной Москве и выведены их общие одноклассники. Я перепечатала письмо, поскольку оно, по-моему, имеет мемуарный характер и мне было бы жаль, если бы оно пропало. – А.И. Журавлева».
